Не сдавай меня

Ровно в пять вечера следующего дня Гоголь стоял у главного входа университета. На нём была та же чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и длинное пальто, которое он носил как плащ. Коса перекинута через плечо, повязка на правом глазу — новая, с изображением джокера. Левый глаз со шрамом сверкал в предвкушении.

Достоевский вышел через минуту. Он был в тёмно-сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, высокий воротник поднят, чтобы скрыть шею. Но Гоголь всё равно заметил край засоса, выглядывающий из-под ткани. Он улыбнулся.

— Привет, — сказал Гоголь, легко касаясь плеча Достоевского. — Ты прячешь мою метку. Я же просил не прятать.

— Я не прячу, — ответил Достоевский, но голос его звучал глуше обычного. — Просто холодно.

— Ага, — Гоголь усмехнулся и взял его за руку. Достоевский дёрнулся, но не вырвал. — Пойдём. Я знаю одно место.

Они пошли по вечернему городу. Снег только начал падать — редкие, лёгкие хлопья кружились в воздухе. Гоголь молчал, что было необычно для него, но он просто наслаждался тем, как пальцы Достоевского медленно, неохотно сжимаются в ответ на его руку.

Они зашли в парк, пустой в это время года. Деревья стояли голые, ветки покрыты инеем. Гоголь остановился у старого фонтана, засыпанного снегом.

— Здесь красиво, — сказал он, отпуская руку Достоевского, но продолжая стоять близко. — Тишина. Никого нет. Только мы.

Достоевский смотрел на снег, на фонтан, но его взгляд был рассеянным. Он чувствовал кожей чужое присутствие, и это сводило его с ума. Всё внутри кричало: «Беги», но ноги не двигались. Он стоял и ждал, сам не зная чего.

— Фёдор, — тихо сказал Гоголь, и это имя в его устах прозвучало как прикосновение. — Ты боишься меня?

— Нет, — солгал Достоевский. — Я боюсь себя, когда ты рядом.

Гоголь улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти нежное.

— Ты не должен бояться. Я не сделаю тебе больно. — он взял его лицо в ладони, провёл большим пальцем по бледной щеке. — Только позволь.

Он поцеловал его — мягко, нежно, без той хищной жадности, что была в кабинете. Достоевский выдохнул и прикрыл глаза. На секунду он позволил себе забыть, кто он, кто они, и просто быть.

— Пойдём ко мне, — сказал он вдруг, тихо и почти беззвучно. — Уже поздно. И холодно.

Гоголь замер. Посмотрел на него — в эти фиолетовые глаза, в которых сейчас не было льда.

— Ты уверен? — спросил он, и в голосе впервые зазвучала осторожность.

— Я никогда ни в чём не уверен, — ответил Достоевский. — Но я знаю, что хочу, чтобы ты остался.

Гоголь ничего не ответил. Он просто взял его за руку и пошёл за ним.

Квартира Достоевского оказалась такой же, как и его кабинет — стерильно чистой, почти пустой. Белые стены, минимум мебели, идеальный порядок. Но Гоголь заметил книги, разбросанные по полу, и пустые чашки с засохшим кофе, оставленные на подоконнике. Это было похоже на попытку сохранить контроль в хаосе, и Гоголь почувствовал, как что-то в его груди сжалось.

— Разувайся, — сказал Достоевский, снимая пальто. Он повесил его на вешалку и направился на кухню. — Будешь чай?

— Буду тебя, — выпалил Гоголь, но тут же рассмеялся. — Шучу. Чай тоже давай.

Они сидели на кухне, пили чай и почти не говорили. Тишина была тягучей, но не неловкой. Гоголь смотрел, как Достоевский грызёт кожу на пальцах, и вдруг сказал:

— Перестань.

Достоевский замер. Убрал руки от лица.

— Я не могу, — честно ответил он. — Это сильнее меня.

— Тогда я дам тебе что-то другое, — Гоголь взял его руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки. — Вкус моего поцелуя приятнее твоей крови, правда?

Достоевский выдохнул и закрыл глаза. Он чувствовал, как губы Гоголя касаются его кожи, как тепло разливается по телу. Он открыл глаза, встретился взглядом с этим голубовато-серым глазом, и понял — он готов.

— Иди сюда, — сказал Достоевский, вставая, и потянул Гоголя за собой в спальню.

В спальне было полутемно. Горела только маленькая лампа на тумбочке. Достоевский лёг на кровать, глядя на Гоголя снизу вверх. Он был бледный, его фиолетовые волосы разметались по подушке, он выглядел почти хрупким, почти беззащитным.

— Ты уверен? — ещё раз спросил Гоголь, но в голосе не было сомнений — он хотел этого. Он хотел этого с первой секунды, как увидел его.

— Я никогда не был так уверен, как сейчас, — ответил Достоевский.

Гоголь снял пальто, потом рубашку, остался в одной белой майке. Он навис над Достоевским, упираясь руками по обе стороны от его головы, и посмотрел в его глаза.

— Я буду осторожен, — прошептал он. — Но я буду сверху. Ты согласен?

Достоевский кивнул. Он не мог говорить — горло сжало от волнения. Гоголь наклонился и поцеловал его. Долго, медленно, языком проходя по губам. Он стянул с Достоевского рубашку, пуговицы расстегнул медленно, почти с почтением. Потом спустился поцелуями к шее, к ключицам, оставляя новые следы на бледной коже.

Достоевский выгибался под ним, тихо дышал, сжимал простыни. Гоголь не торопился. Он хотел запомнить каждое движение, каждый звук, каждый вздох. Он раздел его полностью, потом себя. Прижался всем телом к горячей коже, поцеловал в плечо, в грудь, в живот.

— Николай, — прошептал Достоевский, и его голос дрожал.

— Я здесь, — ответил Гоголь. — Я с тобой.

Он опустился ниже, и Достоевский застонал — тихо, сорвано. Гоголь был терпеливым и умелым. Он знал, как сделать больно, но ещё лучше знал, как сделать хорошо. Он медленно подготавливал его, целуя и шепча что-то ласковое, почти неразборчивое. Достоевский плавился под его руками, теряя контроль, теряя себя.

Гоголь не торопился. Он наслаждался каждым мгновением — тем, как Достоевский дрожит под ним, как его дыхание сбивается, как его пальцы вцепляются в простыни. Он покрывал поцелуями его ключицы, грудь, спускаясь всё ниже. Достоевский выгибался ему навстречу, и Гоголь чувствовал, как его тело требует большего.

— Ты готов? — прошептал Гоголь, заглядывая в его фиолетовые глаза. — Я не хочу сделать тебе больно.

Достоевский кивнул, но Гоголь видел, как он напряжён. Тогда он взял с тумбочки маленький тюбик — лосьон, который нашёл в ванной, — и выдавил немного на пальцы.

— Расслабься, — сказал он, целуя Достоевского в шею. — Я буду осторожным.

Он опустился ниже, приподнял бёдра Достоевского, и его пальцы скользнули туда — медленно, почти робко. Достоевский вздрогнул и закусил губу. Гоголь начал с одного пальца, аккуратно проникая внутрь, чувствуя, как тело Фёдора сжимается вокруг него.

— Дыши, — прошептал Гоголь, добавляя второй палец. — Выдыхай.

Он двигал пальцами, растягивая, подготавливая. Достоевский стонал — тихо, сдавленно, закусывая губу до боли. Гоголь видел, как его пальцы сжимают простыни, как напряжены мышцы живота. Он целовал его внутреннюю сторону бедра, шепча что-то успокаивающее, и постепенно чувствовал, как Достоевский расслабляется, принимая его пальцы глубже.

— Ещё, — прошептал Достоевский, и голос его сорвался. — Я хочу тебя.

Гоголь убрал пальцы, нанёс смазку на себя, и навис над ним, глядя в глаза. Он медленно вошёл — всего на пару сантиметров, чувствуя, как горячее тело сжимается вокруг него, как Достоевский выдыхает с облегчением и болью одновременно.

— Хорошо? — спросил Гоголь, почти не двигаясь.

— Да, — выдохнул Достоевский. — Продолжай.

Гоголь вошёл глубже. Медленно, плавно, ощущая каждое движение, каждый миллиметр. Достоевский выгнул спину, его пальцы вцепились в плечи Гоголя, а губы приоткрылись в беззвучном крике. Гоголь начал двигаться — сначала медленно, длинными толчками, наслаждаясь тем, как Достоевский реагирует на каждое его движение.

Он ускорился, когда почувствовал, как тело Фёдора привыкает к нему. Толчки стали ритмичными, глубокими, и вдруг Достоевский вскрикнул — громко, резко, выгибаясь всем телом. Гоголь понял, что нашёл нужную точку.

— Здесь? — спросил он, снова нажимая в то же место.

Достоевский не мог ответить — он только застонал, запрокинув голову, сжимая пальцы на спине Гоголя. Его ногти оставляли на коже алые полосы, но Гоголь не чувствовал боли — только желание, бешеное, всепоглощающее.

— Да, — выдохнул Достоевский. — Ещё. Пожалуйста.

Гоголь ускорился. Он вошёл в него резко, глубоко, насаживая на себя, чувствуя, как Достоевский сжимается вокруг него, как его стоны становятся громче, как он теряет контроль. Гоголь наклонился, целуя его шею, покусывая кожу, оставляя новые метки.

— Ты мой, — шептал он в такт толчкам. — Ты мой. Кричи, Фёдор. Я хочу слышать тебя.

Достоевский закричал, когда Гоголь нашёл его простату и ударил в неё снова. Его тело выгнулось, глаза закатились, и он излился на собственный живот, даже не прикасаясь к себе. Гоголь почувствовал, как Достоевский сжимается вокруг него, и это подтолкнуло его к пику. Он вошёл в него ещё несколько раз, быстро, резко, и кончил глубоко внутри, с рычанием вжимая Фёдора в постель.

Они лежали тяжело дыша. Гоголь медленно вышел из него и опустился рядом, притягивая Достоевского к себе. Он целовал его в висок, в закрытый глаз, в шею, убирая влажные волосы со лба.

— Ты как? — тихо спросил он.

Достоевский открыл глаза. В них не было усталости — только что-то новое, что-то похожее на свет.

— Хорошо, — выдохнул он. — Так хорошо, что страшно.

Гоголь усмехнулся и прижал его к себе крепче.

— Не бойся, — сказал он. — Это только начало.

Они лежали в темноте, слушая, как за окном падает снег. Достоевский уткнулся в плечо Гоголя, и впервые за долгие годы почувствовал, что он не один.

Ух, мне было стыдно это писать