Не сдавай меня

Гоголь вернулся за плащом ровно через десять минут.

Он не стал стучать — просто толкнул дверь, надеясь, что Достоевский ещё не ушёл. И не ошибся. Тот сидел за столом, всё в той же позе, с плащом на коленях, и смотрел в одну точку. Лампы уже не было — только свет из коридора падал на его бледное лицо.

— Я забыл кое-что, — сказал Гоголь, входя, и голос его звучал не так игриво, как обычно.

Достоевский поднял голову. Его фиолетовые глаза в темноте казались двумя провалами.

— Плащ, — сказал он ровно. — Я знаю. Он здесь.

Он протянул плащ, но Гоголь не взял его. Он подошёл ближе — вплотную, так что край стола упёрся ему в бёдра. Достоевский замер, глядя снизу вверх, и в его взгляде мелькнуло то же, что и в прошлый раз — напряжение, которое он пытался скрыть.

— Ты держал его, — сказал Гоголь, и это было утверждение, а не вопрос.

— Я собирался положить на стул, — ответил Достоевский, но в голосе не было уверенности.

— Ты держал его, — повторил Гоголь. Он медленно наклонился, опираясь руками о подлокотники кресла, в котором сидел Достоевский, и оказался так близко, что его седые волосы коснулись щеки Достоевского.

Достоевский не отвёл взгляда. Но его пальцы сжались на ткани плаща — так сильно, что побелели костяшки.

— Ты слишком много себе позволяешь, — повторил он свои же слова из прошлой встречи, но сейчас они звучали иначе. Слабее. Почти беззащитно.

Гоголь улыбнулся. Не своей обычной цирковой улыбкой, а другой — хищной, голодной.

— А ты позволяешь, — сказал он. — Ты позволил мне коснуться тебя. Ты позволил мне остаться. Ты держал мой плащ, как идиот, и сидел в темноте, потому что не хотел уходить. — он провёл пальцем по щеке Достоевского, от скулы до подбородка. — Ты хочешь, чтобы я ушёл сейчас?

Достоевский молчал. Его дыхание стало чаще, он сглотнул, и Гоголь увидел, как дрогнул его кадык.

— Ответь, — прошептал Гоголь, наклоняясь ещё ниже. — Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Достоевский открыл рот — но не сказал ни слова. Его губы дрожали. И Гоголь понял: это и есть ответ.

Он вцепился пальцами в волосы Достоевского — фиолетово-чёрные, мягкие, пахнущие чем-то горьким, — и поцеловал его.

Грубо. Жадно. Без предупреждения. Губы Достоевского были холодными и сухими, но Гоголь не дал ему отстраниться — он надавил, языком раздвигая их, входя внутрь. Он чувствовал, как Фёдор застыл, как его пальцы всё ещё сжимали плащ, как всё его тело напряглось — но он не отталкивал. Он не убирал рук. Он просто замер, принимая.

Гоголь углубил поцелуй. Язык скользнул по нёбу, по зубам, встретился с чужим языком, и Достоевский сделал то, чего Гоголь не ожидал — он ответил.

Неуверенно. Почти испуганно. Но он ответил. Его руки отпустили плащ и вцепились в пальто Гоголя, сжали ткань так сильно, будто боялись, что он исчезнет. Поцелуй стал глубже, влажнее, и Гоголь почувствовал, как Достоевский дрожит под его руками.

Он оторвался от губ, давая им обоим вдохнуть. Достоевский смотрел на него растерянно — впервые Гоголь видел его таким: с приоткрытыми губами, с тёмными глазами, в которых не было ни усталости, ни контроля.

— Ты дрожишь, — тихо сказал Гоголь. — Ты боишься?

— Нет, — выдохнул Достоевский. — Я… просто…

Он не договорил. Гоголь снова поцеловал его — мягче, но всё так же требовательно. Его рука скользнула по шее Фёдора, пальцы нащупали пульс — быстрый, как у загнанной птицы. Он провёл языком по линии челюсти, спустился к шее, и Достоевский выдохнул — тихо, почти беззвучно.

— Тебе нравится, когда я прикасаюсь к тебе? — прошептал Гоголь у самого уха.

— Я не знаю, — ответил Достоевский, и голос его сорвался. — Я никогда…

— Никогда? — Гоголь усмехнулся, но в усмешке не было жестокости. Он снова припал к его шее, впиваясь в кожу — губами, зубами, языком. Он хотел оставить след. Он хотел, чтобы завтра утром, когда Достоевский посмотрит в зеркало, он увидел это. Увидел, что принадлежит кому-то.

Достоевский вскрикнул — тихо, сдавленно, но Гоголь услышал. Он втянул кожу в рот, оставляя тёмный, влажный засос на бледной шее, прямо под челюстью. Место, которое нельзя скрыть даже воротником. Он отстранился и посмотрел на свою работу. На красном, почти фиолетовом пятне, которое уже начинало проявляться на белой коже.

— Теперь ты мой, — сказал он, и в голосе не было игры. — Теперь все увидят. Даже если ты будешь прятаться, я знаю, что он там. И ты знаешь.

Достоевский смотрел на него. Его глаза были влажными — или это игра света? Он молчал. Пальцы его всё ещё сжимали пальто Гоголя.

— Ты пойдёшь со мной завтра, — сказал Гоголь, не спрашивая. — Мы будем гулять. В парке. Ты не откажешься.

Достоевский открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гоголь приложил палец к его губам.

— Тихо, — прошептал он. — Ты уже согласился. Ты согласился, когда не убрал мою руку. — он поцеловал его в лоб — легко, почти невесомо. — Я приду за тобой завтра в пять. Будь готов.

Он выпрямился. Поднял с пола свой плащ, накинул его на плечи, и направился к двери. Но на пороге обернулся — его левый глаз со шрамом сверкнул в коридорном свете.

— И, Федь. — он улыбнулся. — Не трогай засос. Я хочу, чтобы он был заметным. Если ты спрячешь его — я оставлю новый. И тогда придётся объяснять всем, почему ты ходишь с отметинами, как подросток.

Он вышел, и дверь закрылась с тихим щелчком.

Достоевский остался в кабинете — один, в темноте, с горящей кожей на шее. Он поднёс пальцы к тому месту, где губы Гоголя оставили след, и прикоснулся. Больно. Горячо. Он чувствовал, как кровь пульсирует под кожей, как след уже начинает темнеть.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Внутри было пусто — но это была другая пустота. Не та, что он носил в себе годами. Та, в которой кто-то оставил свой след.

— Завтра в пять, — прошептал он одними губами. — Что же ты делаешь со мной, Николай.

Он медленно встал, надел пальто и застегнул его до самого верха, чтобы скрыть след. Но пальцы помнили чужое прикосновение. И губы тоже.

Он вышел из кабинета, оставив дверь открытой. В коридоре было пусто — и он вдруг понял, что ему страшно идти домой. Страшно остаться наедине с тем, что только что произошло.

Но он пошёл. Потому что обещал себе никогда не показывать слабости. Даже если слабость — это человек, который перевернул его жизнь за пять минут в тёмном кабинете.