Не сдавай меня

Ровно в шесть вечера Гоголь стоял перед дверью кафедры. В этот раз он пришёл вовремя — даже на минуту раньше. В одной руке он держал новую папку с распечатанным текстом, в другой — стакан кофе из автомата. За спиной висел чёрный плащ, в котором он щеголял даже в помещении.

Он постучал. Два удара — легко, почти игриво.

— Войдите, — раздался тихий голос.

Гоголь толкнул дверь и замер. В кабинете было почти темно — только настольная лампа освещала стол и лицо Достоевского, склонённое над ноутбуком. За окном уже стемнело, а в университете давно отключили коридорное освещение. Тишина стояла такая, что слышно было, как гудит старый холодильник в подсобке.

— О, вы уже здесь, — Гоголь театрально поклонился, прижав свободную руку к груди. — Я думал, вы сбежите, испугавшись моего таланта.

Достоевский поднял голову. Его фиолетовые глаза в полумраке казались почти чёрными. Он молча указал на стул напротив.

— Садитесь. И не проливайте кофе на мои бумаги.

— А я и не собирался, — Гоголь сел, поставил стакан на край стола и с торжественным видом протянул папку. — Вот. Мои новые наброски. Три главы, полный пересмотр. Я даже выбросил ваш любимый цитатник.

Достоевский взял папку, но не открыл. Он смотрел на Гоголя поверх стопки бумаг, и в этом взгляде была всё та же усталая, вязкая внимательность.

— Вы использовали свою обычную тактику? — спросил он. — Сделать вид, что работа сделана, и надеяться, что я не замечу?

— О, вы всегда замечаете, — усмехнулся Гоголь. — Поэтому я не надеюсь. Я сделал это по-настоящему. Ну, почти. Немного.

Достоевский вздохнул — едва слышно, но Гоголь уловил. Он открыл папку и начал читать. Тишина растянулась на несколько минут. Гоголь наблюдал за его лицом, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию, но лицо Достоевского оставалось непроницаемым. Только пальцы, которыми он перелистывал страницы, привычно потянулись к губам — он начал грызть кожу у ногтя. Гоголь заметил, что ранки стали глубже, чем в прошлый раз.

— Ну как? — не выдержал он. — Я гений? Или всё ещё бездарность?

Достоевский закрыл папку и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление — но оно быстро исчезло.

— Это лучше, — сказал он ровно. — По крайней мере, теперь у вас есть аргументы. Но вы всё ещё боитесь выводов. Вы пишете о смехе как о защитном механизме, но не объясняете, от чего именно защищается герой. И вы не даёте ответа на вопрос, который сами поставили.

Гоголь нахмурился. Он ожидал похвалы, а получил снова критику.

— Послушайте, — сказал он, подавшись вперёд, — я не могу ответить на все вопросы мира. Я всего лишь студент, а не философ. Если бы я знал все ответы, я бы уже сидел на вашем месте.

— Вы бы не захотели сидеть на моём месте, — тихо ответил Достоевский. — Это слишком утомительно.

Он убрал папку в сторону и откинулся на спинку стула. И тогда Гоголь заметил, как он устал. Под глазами залегли тени, веки были тяжёлыми. Он снова поднёс пальцы к губам и закусил кожу, почти до крови. Гоголь смотрел на это заворожённо — на то, как белые зубы сжимаются на бледной коже, как выступает алая капля.

— Вы всегда себя так истязаете? — спросил он внезапно, без обычной театральности.

Достоевский замер. Убрал пальцы.

— Что?

— Руки. — Гоголь кивнул. — Вы их грызёте. У вас они все в крови. Вы не замечаете? Или вам нравится?

Достоевский опустил глаза на свои пальцы. Посмотрел на них так, будто видел впервые.

— Это привычка, — ответил он холодно. — Не ваше дело.

— А я и не лезу, — Гоголь улыбнулся, но улыбка вышла не такой яркой, как обычно. — Просто забавно. Вы такой идеальный, такой неприступный, а у вас руки в крови. Значит, вы не такой уж и каменный.

Он встал и, не спрашивая разрешения, подошёл к столу Достоевского. Встал рядом, почти касаясь плечом его плеча. Достоевский поднял на него взгляд снизу вверх — и это было странное ощущение: смотреть на кого-то, кто обычно смотрит сверху. Гоголь тоже смотрел — левым глазом, со шрамом, который в свете лампы казался почти серебряным.

— Дайте-ка, — сказал он и взял Достоевского за руку.

Достоевский дёрнулся, но Гоголь держал крепко — его пальцы сжали запястье с удивительной силой.

— Отпустите, — сказал Достоевский, и в голосе впервые мелькнула не усталость, а лёд. Настоящий, колючий.

— Нет, — ответил Гоголь. Он развернул ладонь Достоевского вверх и посмотрел на ранки. — Смотрите, они не заживают. Вы их постоянно тревожите. Если не будете грызть, они затянутся за два дня.

— Откуда вы знаете? — тихо спросил Достоевский.

— У меня у самого есть привычки, — Гоголь усмехнулся. — Я не грызу пальцы, я, например, дёргаю косу. Или проверяю, на месте ли повязка, сто раз за час. Все мы немного ненормальные. Но вы… — он провёл большим пальцем по костяшкам Достоевского, легко, почти невесомо, — вы доводите себя до крови. Это уже не привычка, это наказание.

Достоевский замер. Его фиолетовые глаза были прикованы к тому месту, где пальцы Гоголя касались его кожи. Он не дышал.

— Отпустите, — повторил он, но голос дрогнул.

Гоголь медленно отпустил. Он отступил на шаг и скрестил руки на груди, глядя на Достоевского сверху вниз.

— Я приду в следующую пятницу, — сказал он. — Я напишу эти выводы. Но вы, Фёдор Михайлович, тоже подумайте. Почему вы позволяете себе делать больно себе, но не позволяете никому подойти ближе? Это нечестно. Я, например, разрешаю.

Он развернулся и пошёл к двери. Но уже взявшись за ручку, обернулся.

— И ещё. Я оставил свой плащ на стуле. Я заберу его в следующий раз. — он подмигнул. — Это не специально. Я просто хочу убедиться, что вы без меня скучаете.

Он вышел, и дверь тихо закрылась.

В кабинете было тихо. Достоевский сидел неподвижно и смотрел на свою руку — ту самую, которую только что касался Гоголь. На костяшках осталось ощущение чужого тепла. Он медленно поднёс пальцы к губам, намереваясь снова закусить кожу, но остановился.

— Нечестно, — прошептал он, повторяя слова Гоголя. — Может быть.

Он перевёл взгляд на стул, где действительно лежал чёрный плащ. На секунду ему показалось, что плащ светится в темноте — но это просто игра света.

— Ты слишком много себе позволяешь, Николай, — сказал он в пустоту. — Но я позволю тебе это. Пока что.

Он взял плащ, поднёс к лицу — и почувствовал запах. Чужой, тёплый, с нотками кофе и чего-то сладкого. Он положил плащ на колени и сидел так до тех пор, пока за окном не погасли последние огни города.