Не сдавай меня

Гоголь стоял перед дверью кафедры и в двадцатый раз перечитывал письмо в телефоне.

«Уважаемый Николай Васильевич, ваш научный руководитель, профессор Семёнов, временно отстранён от работы. С 1 октября вашу дипломную работу курирует доцент кафедры русской литературы Фёдор Михайлович Достоевский. Все консультации проводятся в каб. 407. Явка обязательна. Деканат».

— Какая прелесть, — пропел Гоголь, пряча телефон в карман чёрного пальто. — Меня передают из рук в руки, как старую куклу.

Он поправил длинную косу, перекинутую через правое плечо, и провёл пальцем по повязке на правом глазу — обычная игральная карта, приклеенная к коже, чтобы никто не пялился на пустую глазницу. Левый глаз, голубовато-серый, с длинным вертикальным шрамом, хитро прищурился.

О Достоевском он слышал много. Говорили, что он никогда не повышает голоса, но его студенты плачут на экзаменах. Говорили, что он может смотреть на человека так, что тот сам признаётся во всех грехах, даже если их не совершал. Ещё говорили, что он вечно уставший, вечно бледный, и пальцы у него вечно в крови — потому что грызёт кожу, когда думает. Гоголю это показалось забавным. Нервный преподаватель — это весело. С ним можно играть.

Он толкнул дверь.

Кабинет оказался почти стерильным: белые стены, деревянный стол без лишних бумаг, ноутбук и одна-единственная книга на полке — словарь Даля. За столом сидел Достоевский. Высокий, стройный, с фиолетово-чёрными волосами до плеч. Длинная чёлка прикрывала лоб и переносицу. Из-под неё смотрели узкие тёмно-фиолетовые глаза. В них читалась усталость — такая глубокая, будто он не спал несколько лет. Кожа бледная, почти фарфоровая. Пальцы, лежащие на клавиатуре, были в мелких ранках: у нескольких ногтей запеклась кровь. Достоевский сидел неподвижно и смотрел в экран, даже не подняв головы.

— Вы Гоголь? — спросил он. Голос тихий, ровный, без единой эмоции.

— О, вы умеете угадывать! — Гоголь театрально всплеснул руками и рухнул на стул напротив, закинув ногу на ногу.

Достоевский медленно поднял взгляд. Он посмотрел на Гоголя — не на лицо, а так, будто разбирал его по косточкам. Взгляд задержался на повязке с картой, на шраме, на косе, что лежала на плече. Ни тени удивления. Только усталое внимание.

— Вы опоздали на семь минут, — повторил он, и в голосе не было упрёка — только констатация факта. — Это не вопрос. Это наблюдение.

Гоголь наклонил голову, как птица.

— А вы наблюдательны, Фёдор Михайлович. Мне это нравится. Хотя бы один человек в этом университете смотрит на часы.

Достоевский не улыбнулся. Он открыл папку на столе — и Гоголь узнал свою дипломную, распечатанную и исчерканную красным. Красного было так много, что на некоторых страницах текст почти не читался.

— Я прочитал вашу работу, — сказал Достоевский, перелистнув несколько страниц. — Скажите, Николай Васильевич, вы вообще читали то, что написали? Или просто собирали цитаты в надежде, что кто-то другой сложит их в осмысленное предложение?

Гоголь моргнул. Широко улыбнулся.

— О, я читал. И мне нравилось. Там про смех, про пустоту, про Гоголя — моего тёзку, вы знаете? — он наклонился вперёд, опершись локтями о стол. — Я думал, Семёнов оценит. Он всегда говорил: «Николай, ты пишешь как птица летаешь». А вы, значит, красной ручкой — как мясник?

Достоевский поднял на него глаза. В них не было злости. Только усталость и лёд.

— Птицы летают, потому что у них есть крылья, — спокойно ответил он. — У вас, Николай Васильевич, есть только желание казаться умным. Ваша вторая глава — это набор чужих мыслей. Третья — философские рассуждения без выводов. Вы пишете «смех как побег от пустоты», но не знаете, от какой именно. Вы боитесь задать себе этот вопрос.

Гоголь перестал улыбаться. На секунду. Потом улыбнулся снова, но острее.

— Вы так и будете меня разбирать на части, Фёдор Михайлович? Или предложите что-то более весёлое?

Достоевский откинулся на спинку стула. Его пальцы потянулись к губам — он закусил кожу у ногтя большого пальца, и на бледной коже выступила капля крови. Он даже не заметил.

— Весёлое? — переспросил он. — Хорошо. У вас две недели. Перепишите работу с нуля. Гипотеза, аргументация, выводы. Десять новых источников, которых нет в вашем списке. Если не успеете — вы не допускаетесь до предзащиты.

Гоголь замер. Он ожидал угроз, ожидал давления, но не этого — спокойного, почти безжизненного приговора.

— Это шутка? — спросил он, театрально прижав руку к груди. — Потому что если это шутка, вы прекрасный комик. Я бы даже сказал — трагический.

— Я не шучу, — ответил Достоевский. — Вы умный человек, Николай Васильевич. Я это вижу. Проблема в том, что вы слишком долго притворялись, что вам всё равно. Мне это неинтересно. Я хочу видеть, что вы можете на самом деле. Без цирка. Без масок.

Гоголь открыл рот. Закрыл. Потом медленно поднялся со стула. Он подошёл к столу Достоевского, наклонился, упираясь ладонями в столешницу, и посмотрел на него — левым глазом, голубовато-серым, со шрамом, почти касаясь носом его лица.

— Значит, без масок, да? — тихо спросил он. — А вы сами, Фёдор Михайлович, готовы снять свою? Или так и будете сидеть в своей башне из красных чернил и смотреть на всех сверху вниз?

Достоевский не отвёл взгляда. Его фиолетовые глаза смотрели спокойно и устало.

— Я не ношу масок, — ответил он. — Они нужны тем, кто боится, что их увидят настоящими. Я не боюсь.

Гоголь усмехнулся. Резко выпрямился.

— Две недели, — сказал он, и в голосе появилась сталь. — Я перепишу. Но по-своему. Я прихожу тогда, когда хочу. Я выбираю источники сам. И я не работаю по вашему расписанию.

— Хорошо, — слишком легко согласился Достоевский. — Но каждую пятницу в шесть вечера вы будете здесь. Показывать мне написанное. Если вы пропустите хотя бы одну встречу, — он на секунду замолчал, и его глаза чуть сузились, — я сам вас найду. И вы пожалеете, что пришли в этот кабинет.

Гоголь стоял неподвижно. Потом широко, почти по-цирковому улыбнулся.

— Договорились. Пятница, шесть. Я приду. И, Фёдор Михайлович… — он уже взялся за ручку двери, но обернулся. — Я опоздал на семь минут, потому что проверял, сколько вы будете ждать. Вы ждали. Это мне тоже нравится. Значит, я вам интересен. Хотя бы чуть-чуть. — он подмигнул левым глазом, со шрамом. — А вы мне — нет. Пока что.

Он вышел, тихо прикрыв дверь. В коридоре остановился, прислонился к стене и выдохнул. Руки дрожали.

— Чёрт, — прошептал он. — Он меня сломал за десять минут.

Достоевский остался один. Он посмотрел на папку, которую Гоголь так и не забрал, и перевёл взгляд на свои пальцы. Кровь уже запеклась. Он медленно поднёс их к губам, закусил кожу рядом с ногтем — и чуть прикусил сильнее, почувствовав боль.

— Пока что не интересен, — тихо повторил он слова Гоголя. — Посмотрим.

Он открыл ноутбук и добавил в заметки: «Пятница, 18:00. Гоголь. Две недели. Интересно, что он принесёт в следующий раз. (И бинты — он увидит, что пальцы кровоточат, и не сможет не заметить)».