Глава 3. Каллиграфия — это пиздец
Аудитория каллиграфии находилась на втором этаже старого корпуса. Здесь пахло тушью и старой бумагой. Стены были увешаны образцами иероглифов, каждый из которых выглядел так, будто его писал мастер с тысячелетней выдержкой.
Аня вошла и сразу поняла: здесь всё серьёзно.
— Садитесь, — раздался голос из дальнего угла.
Преподаватель сидел за своим столом и даже не поднял головы. Это был пожилой мужчина с седыми волосами, коротко стриженными, и жёсткими чертами лица. На нём был тёмно-синий костюм, а на носу — маленькие круглые очки. Он не улыбался. Вообще. Даже краем губ.
«Ого, — подумала Аня. — Этот не скажет «дайдзёбу». Этот скажет «умри, но напиши красиво».
Аня села за ближайшую свободную парту. И только потом заметила, что место справа от неё уже занято.
Танака Рен.
Он сидел с прямой спиной, перед ним лежали кисть, тушь и стопка чистой бумаги. На Аню он даже не посмотрел. Лицо — каменное. Как всегда для всех.
— Меня зовут Кимура-сэнсэй, — сказал преподаватель ледяным голосом. — Сегодня пишем иероглиф «би» — красота. Опоздания не принимаю. Разговоры не люблю. Работайте.
(*Кимура-сэнсэй — учитель Кимура; «сэнсэй» — учитель; «би» — красота)
Аня сглотнула.
«Кимура-сэнсэй, — запомнила она. — Страшный человек».
Все начали писать. В аудитории стало тихо — только лёгкое поскрипывание кистей по бумаге. Аня макнула кисть в тушь — «фудэ»*, как это называлось — выдохнула и вывела первую черту.
(*фудэ — кисть для каллиграфии)
Получилось похоже на след от упавшей мухи.
— Бля, — прошептала она.
Рен покосился на неё. Но ничего не сказал.
Аня попробовала снова. Вторая черта легла криво, третья вообще уехала в сторону, а последняя точка превратилась в жирную кляксу.
— Пиздец, — сказала она уже громче.
На неё зашипели с соседних парт. Аня сделала вид, что ничего не было.
Она попробовала в третий раз. Взяла новый лист, набрала воздуху в лёгкие и…
Кисть дрогнула. Тушь вылилась на бумагу. Не красивой струйкой, а жирной чёрной лужей, которая растеклась по всему листу, пропитала его насквозь и начала капать на парту.
— Ах ты ж ёбаный в рот! — выпалила Аня на полную громкость.
Тишина стала абсолютной. Даже Кимура-сэнсэй поднял голову.
— Что вы сказали? — спросил он ледяным голосом.
Аня покраснела так, что, кажется, уши задымились.
— Ничего, сэнсэй, — сказала она. — Просто… расстроилась.
— Я слышал иностранное слово, — Кимура-сэнсэй прищурился. — Надеюсь, это не ругательство?
— Нет, сэнсэй! — соврала Аня. — Это… это русское слово. Означает «я стараюсь, но у меня не получается».
Кимура-сэнсэй посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Рена.
— Танака-кун, — сказал он. — Вы поможете иностранной студентке. Садитесь рядом.
— Хай, сэнсэй, — ответил Рен без единой эмоции.
Он пересел за парту к Ане. Взял её испорченный лист, посмотрел на него, потом на неё.
— Что значит «ёбаный в рот»? — тихо спросил он.
Аня вытаращила глаза.
— Ты… ты понял?
— Я не понял. Я запомнил звуки. Вы сказали это громко. Кимура-сэнсэй не понял, но я хочу знать.
— Это… это очень грубое ругательство, — прошептала Аня. — Не надо его повторять.
— Вы его сами сказали.
— Я русская. Мне можно.
— А мне нет?
— Вам — тем более. Вы президент студсовета.
— Какая разница?
— Большая.
Рен посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо. Я не буду повторять. Но запомню.
— Зачем?!
— На всякий случай.
Аня хотела возразить, но Рен уже взял чистый лист и подвинул к ней.
— Давайте заново. Я покажу.
Он взял свою кисть и начал писать. Медленно. Показывая каждое движение.
— Сначала горизонтальная черта. Легко. Почти невесомо.
Аня смотрела на его руки. На то, как он держит кисть — расслабленно, но уверенно. Как пальцы не дрожат.
— Потом вертикальная. Чуть длиннее. Не спешите.
— Я не спешу, — соврала Аня.
— Вы дышите так, будто бежите марафон.
— Это потому что вы меня бесите.
— Хорошо, — сказал Рен. — Тогда я буду бесить вас дальше, пока не напишите. Пишите.
Аня взяла кисть. Выдохнула. Написала.
Получилось лучше. Не идеально, но лучше.
— Ещё раз, — сказал Рен.
Она написала ещё раз.
— Ещё.
— Сколько можно?
— Пока не получится.
Он смотрел на неё. Не на иероглиф. На неё. И на его лице снова не было улыбки — но и каменным его уже нельзя было назвать. В глазах что-то светилось.
Аня отвела взгляд.
— Не смотри на меня. Смотри на бумагу.
— Я смотрю на бумагу.
— Врёшь.
— Немного, — признался Рен.
Аня фыркнула и снова взялась за кисть.
Через десять минут у неё получилось. Не идеально. Но иероглиф больше не походил на труп.
— Смотрите, — сказала она, отодвигая лист. — Вроде «дышит».
Рен наклонился, рассмотрел. Потом посмотрел на неё.
— «Дышит», — сказал он. — Почти.
— Что значит «почти»?
— Не хватает уверенности. Вы боитесь.
— Ничего я не боюсь.
— Боитесь, — повторил Рен. — Но это нормально. Вы только учитесь.
Он встал, собрал свои вещи.
— Кимура-сэнсэй, — сказал он громко. — Анна-сан закончила. Работа выглядит хорошо.
Кимура-сэнсэй подошёл, посмотрел на лист Ани, потом на неё саму.
— Маа маа*, — сказал он. — Но для первого раза терпимо. В следующий раз не ругайтесь по-русски.
— Хай, сэнсэй, — поклонилась Аня.
Кимура-сэнсэй ушёл проверять работы других студентов. Аня выдохнула и повернулась к Рену.
— Спасибо, — сказала она. На японском. Без подколов.
— Пожалуйста, — ответил Рен.
— И… — Аня замялась. — То слово… не используй его при посторонних. Серьёзно, не надо.
— А при вас можно?
— При мне — тем более нельзя. Я и так знаю, что оно значит.
— А я не знаю, — сказал Рен. — Но теперь я знаю, что оно грубое. Этого достаточно.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся. Коротко. Только для неё.
— Увидимся на следующем занятии, Аня-сан.
И вышел из аудитории.
Аня осталась сидеть с кистью в руке.
— Он улыбнулся мне, — прошептала она по-русски. — Снова. Зачем?
Она посмотрела на иероглиф. «Красота». Он действительно «дышал».
— Ёбаный в рот, Танака-сан, — прошептала она в пустую аудиторию.
И почему-то это прозвучало почти как «спасибо».