Глава 2. Опоздание на пятнадцать минут
После кофейни Аня наконец нашла нужный корпус. Точнее, её нашла табличка: «Кёё кёику гакубу»* — факультет гуманитарных наук. Аня прочитала, поморщилась и вошла.
(*Кёё кёику гакубу — факультет гуманитарных наук)
Коридоры были длинными и белыми. Как в больнице, только без запаха лекарств. Аня свернула налево, потом направо, потом прошла мимо доски объявлений, где висели расписания на японском, и поняла, что снова заблудилась.
— Сумимасэн* — извините, — сказала она проходившему мимо парню. — Где аудитория 203?
Парень посмотрел на неё, покраснел и быстро показал рукой куда-то в конец коридора. Аня поблагодарила, пошла в ту сторону и через три минуты оказалась перед нужной дверью.
Она опоздала на пятнадцать минут.
В России опоздать на пятнадцать минут — это прийти вовремя. В Японии, как она уже успела узнать, опоздать на минуту — это позор. На пятнадцать — катастрофа.
— Ну пиздец, — прошептала она себе и открыла дверь.
В аудитории было тихо. Человек тридцать студентов сидели за партами и смотрели на неё. Преподаватель — милая старушка с добрыми глазами и идеальной осанкой — остановилась на полуслове и повернулась к двери.
Аня почувствовала себя так, будто вышла на сцену без штанов.
— Сумимасэн, — сказала она, кланяясь. — Я новенькая. Иностранная студентка. Заблудилась.
Преподаватель посмотрел на неё поверх очков. Преподаватель — милая старушка с добрыми глазами — сказала «дайдзёбу». На лице не было злости — только спокойное любопытство.
— Имя? — спросила она мягко.
— Аня. Анна. Из России.
— Садитесь,— кивнула на свободное место. — Мы только начали.
Свободное место было одно. Рядом с Танакой Реном.
Аня узнала его сразу. Тот самый парень из кофейни. Президент студсовета. Идеальное лицо. Каменное выражение.
Он сидел ровно, с прямой спиной, и смотрел прямо перед собой. На Аню он не посмотрел. Даже когда она села рядом. Даже когда её сумка задела его локоть.
— Извините, — прошептала Аня.
Он чуть повернул голову. Ни улыбки. Ни кивка. Просто короткий взгляд — и снова к доске.
Аня почувствовала раздражение.
«Ну и ладно, — подумала она. — Не очень-то и хотелось».
Преподавательница продолжила лекцию. Она говорила о межкультурной коммуникации, о различиях между высококонтекстными и низкоконтекстными культурами. Аня слышала каждое пятое слово. Остальное угадывала по жестам.
— Япония — высококонтекстная культура, — говорила она. — Многое передаётся не через слова, а через контекст: интонацию, паузы, выражение лица. Россия, напротив, низкоконтекстная культура.
Аня навострила уши. Про Россию она поняла.
— Русские говорят прямо, — продолжала преподавательница. — Без намёков. Без подтекста. Что думают, то и говорят. Это может казаться грубым для японцев, но это не грубость. Это другая коммуникативная норма.
— Золотые слова, — прошептала Аня по-русски.
Рен чуть повернул голову. На долю секунды их взгляды встретились. Аня ждала, что он скажет что-то про «сумимасэн» или опоздание.
Он ничего не сказал. Отвернулся и снова уставился на преподавательницу. Каменное лицо.
Аня достала тетрадь и попыталась записывать лекцию. Получалось плохо: Препрдавательница говорила быстро, а иероглифы в тетради Ани получались похожими на каракули первоклассника.
— Извините, — прошептала она Рену. — Можно спросить?
Он повернулся. Медленно. Всё ещё без улыбки.
— Что вы написали про Россию? Я не успела.
Рен молча подвинул к ней свой блокнот. Там было написано аккуратно, почти каллиграфически: «Россия — низкоконтекстная культура. Прямая коммуникация. Для японцев может казаться грубой, но это не грубость, а честность».
Аня прочитала. Потом посмотрела на Рена.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул, забрал блокнот и снова уставился на доску.
Они больше не разговаривали до конца лекции. Но Аня заметила кое-что. Когда преподавательница задала вопрос студенту на первой парте и тот ошибся, Рен чуть заметно поморщился. Не улыбнулся. Просто уголки его губ опустились на миллиметр.
«Он вообще умеет улыбаться? — подумала Аня. — Или у него лицо реально каменное?»
Лекция закончилась через полчаса. Студенты засобирались, зашуршали сумками, зашептались. Аня тоже начала собираться, но преподавательница окликнула её:
— Анна-сан, задержитесь на минуту.
Аня замерла. Сердце ушло в пятки.
— Хай* — да, — сказала она, подходя к столу.
Преподавательница улыбнулась. По-доброму.
— Я понимаю, что вы новенькая, — сказала она. — И что японский — не ваш родной язык. Но в следующий раз, пожалуйста, приходите вовремя. Опоздания здесь не приветствуются.
— Хай, сумимасэн, — поклонилась Аня. — Больше не повторится.
— Дайдзёбу*, — сказала Преподавательница. — Всё нормально. Не переживайте. Идите.
Аня вышла в коридор и выдохнула. «Дайдзёбу», — повторила она про себя. Оно звучало мягко. Успокаивающе. Как тёплый плед или чай с мёдом.
В коридоре её ждал Рен. Он стоял у окна и смотрел на улицу. Услышав шаги, повернулся.
— Что она сказала? — спросил Рен.
— Сказала не опаздывать, — буркнула Аня. — И ещё одно слово… дайдзёбу.
— Другой преподаватель мог бы отчитать вас сильнее.
— А ты бы отчитал?
— Я не преподаватель.
— А если бы был?
Рен посмотрел на неё. Каменное лицо. Аня уже пожалела, что спросила.
— Я бы сказал «дайдзёбу», — ответил он. — И попросил больше не опаздывать.
— Звучит не очень строго.
— Я не умею быть строгим.
— А каким ты умеешь быть?
Рен не ответил. Просто смотрел. Долго. Потом уголок его губ чуть дрогнул.
— Идёмте, — сказал он, разворачиваясь. — У нас следующая лекция — каллиграфия
Аня хотела что-то сказать, но почему-то передумала.
Они пошли по коридору. Рен впереди, Аня чуть позади. Молча.
— Рен, — окликнула она.
Он остановился, но не обернулся.
— Ты всегда такой серьёзный? Ну, с лица у тебя ни улыбки, ни эмоций. Как будто каменный.
Рен повернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом и улыбнулся.
Коротко. Почти незаметно. Но уголки его губ действительно поднялись вверх, и лицо из каменного стало вдруг живым, тёплым, почти человеческим.
— Улыбнулся, — сказал он. — Теперь вы довольны?
Аня открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов.
— Идёмте, Аня-сан, — сказал Рен, развернулся и пошёл дальше. — А то опоздаете на каллиграфию. Преподавательница добрая, но преподаватель каллиграфии может быть строже.
Аня пошла за ним, думая только об одном:
«Что это было? Он улыбнулся мне? Зачем? Почему? И почему у меня сердце стучит как сумасшедшее?»
— Пиздец, — прошептала она по-русски.
Рен не обернулся. Но Аня готова была поклясться, что он улыбнулся снова. Уже отвернувшись. Уже идя по коридору.