Пепел Селенхейна

Ночь не принесла облегчения.

Кейтлин провалилась в сон, как в трясину – медленно, беспомощно, чувствуя, как липкая тьма смыкается над головой. Она пыталась бороться, цеплялась за остатки бодрствования, но тело требовало своё, слишком много сил было истрачено.

И кошмар пришёл.

Селенхейн.

Она снова там. Воздух тяжёлый, пропитанный дымом и потом. Крики, не её, чужие, но от этого не менее страшные. Грубые руки хватают за шкирку, швыряют на колени. Пальцы жирные, грязные, пересчитывают хвосты. Два. Всего два. Она ещё молодая, глупая, не умеет защищаться.

—Дорогая будет.–смеётся кто-то над ухом.–Клиент богатый, платит за живые игрушки.

Она хочет закричать, но рот забит кляпом. Хочет вырваться, но цепи слишком тяжелы. Хочет сжечь этот мир дотла, но жемчужина уже в чужом кармане, и без неё она никто.

Перепродажи. Снова и снова.

От одних рук к другим. От пыток к тяжёлому труду. От тяжёлого труда к унижениям. От унижений, снова к пыткам. Круг замыкается, и нет из него выхода. Чужие руки на её теле – грубые, требовательные, равнодушные. Она учится терпеть. Учится молчать. Учится ждать.

Ждать того дня, когда у неё будет достаточно хвостов, достаточно силы, достаточно ненависти, чтобы сжечь всё дотла.

Она ждала восемьдесят лет.

Кейтлин проснулась с криком, застрявшим в горле.

Глаза распахнулись в темноту, в потолок, в пляшущие тени от давно потухшего камина. Сорочка прилипла к телу, волосы слиплись от пота, а сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать.

Она села на кровати, сжала голову руками и замерла.

Тишина. Только дождь за окном и её прерывистое дыхание, как у загнанного зверя.

—Просто сон.–прошептала она в пустоту. Голос дрожал.–Просто сон. Его больше нет. Селенхейна нет.

Но кошмар был реален. Он всегда был реален. И теперь, когда жемчужина находится в чужих руках, он будет возвращаться. Снова и снова. Каждую ночь. Каждый час, если она позволит себе закрыть глаза.

Кейтлин посмотрела на окно. За стеклом серело небо, раннее утро, едва рассвело. Она проспала всего пару часов. Может быть, три. Этого хватило, чтобы Селенхейн выжег её изнутри.

Она поднялась с кровати.

Ноги дрожали, спина ныла, повязки налипли на раны, но она не позволила себе ни стона, ни вздоха. Медленно, цепляясь за стену, добрела до лестницы. Ступени скрипели под босыми ступнями.

Спустившись на первый этаж, Кейтлин прошла в лавку, не зажигая света. Пальцы сами нашли нужные полки, нужные баночки, нужные мешочки. Зверобой. Пустырник. Корень валерианы. Мята перечная. Ромашка. Она брала их наугад, не глядя, доверяя рукам, которые делали это сотни раз.

Но вместе с успокоительными травами пальцы нашарили и другие, те, что помогут не спать. Крепкий чай из листьев эфедры. Настойка женьшеня. Экстракт родиолы розовой. Она смешивала их на глаз, не отмеряя, не задумываясь – слишком устала, чтобы соблюдать пропорции.

Она заварила отвар прямо в лавке, не поднимаясь наверх. Села на старый табурет у окна, обхватила кружку обеими ладонями и уставилась в серое, мокрое утро. Дождь всё лил – монотонно, бесконечно, словно само небо оплакивало её утрату.

Кейтлин сделала глоток. Горько. Травы обожгли горло, но она не поморщилась – привыкла.

*****

Лес встретил их привычной сыростью.

Лоргон шагал вперёд, не ускоряясь и не замедляясь. Сапоги хлюпали по размокшей тропе, оставляя глубокие следы, которые тут же затягивало мутной водой.

Эннон следовал за ним не отставая. В левой руке он нёс небольшую стеклянную банку, плотно закрытую крышкой. Внутри, по стенкам, неторопливо ползал золотопанцирный жук, редкость даже для коллекционеров.

—Господин.–Эннон перехватил банку поудобнее–Мы разве не должны идти в перевалочный пункт?

—Должны.–ответил Лоргон, не оборачиваясь.–Но сначала зайдём в деревню.

Эннон помолчал секунду, переваривая услышанное.

—Но зачем?–спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее недоумение. Он не сомневался в приказах господина, просто хотел понять.

Лоргон не ответил.

Эннон ждал. Считал шаги. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. Красное пальто мелькало между стволами впереди, и оруженосец уже начал думать, что ответа не будет вовсе, когда Лоргон наконец произнёс:

—Надо кое-что забрать.

Эннон открыл рот, чтобы спросить – что? зачем? – но слова застряли в горле. Он посмотрел на банку в своих руках, на золотопанцерного жука, который замер у стекла, и вдруг понял, что ответа всё равно не поймёт.

—Понял, господин.–только и сказал он.

Лес расступился, открывая вид на Посики.

Деревня выглядела серой и размытой, дождь размазывал очертания, превращая знакомые крыши в призрачные силуэты. Где-то лаяла собака, где-то хлопнула дверь, но всё это казалось далёким, почти нереальным.

Лоргон замедлил шаг, когда они достигли околицы.

Эннон остановился в трёх шагах позади, прижимая к груди банку с жуком. Оруженосец огляделся – тихо, пустынно, только где-то вдалеке брела по лужам худая кошка, равнодушная к дождю и к людям.

—Жди здесь.–бросил Лоргон, не оборачиваясь.

—Но, господин...

—Здесь.–повторил он, и в голосе его не было места для споров.

Эннон кивнул, хотя Лоргон не видел этого. Он отошёл под навес чужого сарая, прижался спиной к шершавым доскам и замер, сливаясь с сырой тенью. Жук в банке перестал ползать – затих, будто тоже ждал.

Лоргон двинулся дальше один.

Лоргон шёл по главной улице деревни, не ускоряя шага. Красное пальто, единственное яркое пятно в этом сером мире.

Он не знал, как её зовут, не знал, где искать дом Кицунэ, он мог быть где угодно. В Посиках было не меньше трёх десятков домов, и Лоргон не горел желанием обходить каждый, стучаться в каждую дверь и объяснять крестьянам, зачем крестоносцу понадобилась рыжеволосая травница.

Судьба или, может быть, сам Высший вмешалась.

Он свернул за угол и едва не столкнулся с молодым человеком.

Блондин. Мокрые волосы прилипли ко лбу, зелёные глаза смотрели насторожённо. Он нёс в руках какую-то банку – обычную стеклянную, какие используют для хранения трав, и выглядел так, будто только что вернулся с утренней вылазки.

Лоргон узнал его.

Опушка леса. Двое, что пришли за рыжей. Этот стоял чуть позади, более молчаливый, но Лоргон запоминал лица.

—Ты.–голос Лоргона прозвучал ровно, без приветствия, без угрозы.

Август замер.

Банка в его руках дрогнула, но он не выронил её, только пальцы побелели на стекле. Зелёные глаза скользнули по лицу крестоносца, задержались на лбу, на красном пальто, на спокойной, почти ленивой позе.

—Я.–ответил Август, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы.

Он не знал, чего ожидать от этого человека. В прошлый раз тот смотрел на Кейтлин с холодным любопытством, позволил ей ударить себя, не ответив, и даже, кажется, усмехнулся. Но это ничего не значило. Крестоносцы непредсказуемы, опасны и имеют право убить за неуважение и истребить весь род обидчика.

—Проводишь меня до дома твоей...–Лоргон запнулся, подбирая слово.–...знакомой. Рыжеволосой.

Август моргнул.

Он ожидал чего угодно – угрозы, требования, может быть, даже удара. Но не этого. Не вежливой, почти обыденной просьбы, которую мог бы высказать сосед соседу.

—Зачем?–спросил Август, и в его голосе прозвучала осторожность. Он не хотел выглядеть грубым, но и не мог позволить себе слепое доверие.

Лоргон не ответил.

Вместо этого он полез во внутренний карман красного пальто – медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать случайную атаку. Пальцы сомкнулись на чём-то маленьком, круглом, и когда он вытащил руку, на его раскрытой ладони лежала жемчужина.

Август выдохнул.

Не вздохнул – выдохнул, будто его ударили под дых. Банка в его руках качнулась, и он едва не выронил её, но в последний момент перехватил, прижав к груди. Его глаза – яркие даже в серых сумерках дождливого дня – впились в жемчужину, и в них отразился её золотистый свет.

Хоси-но тама.

Он узнал бы её из тысячи. Та же тёплая, живая пульсация, тот же золотисто-оранжевый отблеск, который, казалось, светился изнутри. Жемчужина Кейтлин. Та, без которой она – ничто.

—Проводишь?–повторил Лоргон.

Август кивнул.

Он не видел другого выхода. Отказать крестоносцу? Рискнуть его гневом? Поставить под удар не только себя, но и Кейтлин, и Никеля, и всю их маленькую стаю, которая и так едва держалась на плаву в этом мире, полном опасностей?

—Хорошо.–сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.–Идём.

Лоргон и Август шли по мокрым улицам Посик молча.

Блондин шагал впереди, указывая дорогу, но не оборачиваясь. Его светлые волосы, мокрые и спутанные, прилипли к спине, и Лоргон смотрел на них, думая о чём-то своём.

Деревня казалась вымершей.

—Вот.–Август остановился перед двухэтажным домом, который ничем не отличался от соседних.–Она здесь живёт.

Лоргон поднял взгляд.

Обычный дом. Скромный, но ухоженный. Верхний этаж с окном, за которым угадывалась штора из плотной ткани. Нижний с дверью, на которой висела маленькая табличка. Лоргон не стал читать, что на ней написано.

Август толкнул дверь. Первый этаж как всегда встретил многочисленными запахами.

Лоргон огляделся. Полки с банками, склянками и завязанными мешочками, на которых чернилами были выведены странные руны. Ступка с пестиком на столе, внутри ещё оставался недомолотый порошок, тёмный и мелкий, как песок. Свечи в настенных подсвечниках догорали, отбрасывая длинные тени на половицы.

Август толкнул дверь, и она открылась с тихим скрипом.

—Жди здесь.–бросил он Лоргону и скрылся в темноте первого этажа.

Лоргон переступил порог.

Помещение было тесным, заставленным стеллажами, которые тянулись от пола до потолка. На полках – банки, склянки, мешочки, свёртки. Запах стоял густой, пряный – тысяча трав, смешанных в единый, почти осязаемый коктейль. Шалфей, мята, зверобой, что-то сладковато-приторное и что-то острое, режущее ноздри.

Лоргон медленно прошёлся вдоль стены, разглядывая содержимое полок. Здесь были обычные травы, те, что продавались на любом рынке. Но были и другие: в тёмных склянках, без этикеток, с мутной жидкостью внутри; в берестяных туесках, перевязанных красной нитью; в глиняных горшочках с выжженными рунами, которых Лоргон не узнал.

—Сомнительное заведение.–тихо произнёс Лоргон, не оборачиваясь.

Наверху скрипнула половица.

Продолжение следует........…⁠ᘛ⁠⁐̤⁠ᕐ⁠ᐷ.....