Пепел Селенхейна

Никель и Август прорыскали почти половину леса. Они обшарили поляну, где Кейтлин сражалась с тварью, нашли несколько обгоревших деревьев, глубокие борозды от когтей, вгрызшихся в землю. Но жемчужины не было.

К вечеру второго дня они вернулись в Посики – уставшие, промокшие до нитки, злые. Никель молча скинул плащ, повесил его сушиться у печи, и не проронил ни слова, садясь за стол. Август опустился напротив, поставил локти на столешницу и уронил голову на руки.

—Ничего.–сказал он глухо, не поднимая лица.—Мы обыскали всё. Всё, что могли.

—Значит, будем искать дальше.–ответил Никель, и в голосе его не было усталости, только упрямство, то самое, которое заставляло его идти вперёд, даже когда все остальные уже падали.

Они отдохнули несколько часов. Выспаться не вышло, оба ворочались, просыпались от каждого шороха, прислушивались к дождю, который барабанил по крыше, как похоронный марш.

*****

Ночь опустилась на Посики.

Кейтлин лежала на кровати, уставившись в потолок, где тени от едва тлеющих в камине углей плясали причудливые танцы. Сон не шёл, вернее, он приходил, но приносил с собой не отдых, а кошмары.

Селенхейн.

Она снова была там. Снова чувствовала, как грубые руки хватают её за шкирку, как цепь затягивается на шее, как чьи-то жадные пальцы ощупывают её хвосты, пересчитывая, оценивая, взвешивая. Восемьдесят лет. Восемьдесят лет она переходила из рук в руки, как дорогая вещь, как безделушка, как скот на рынке.

Восемьдесят лет страха, унижений и тихой, тлеющей ненависти, которая копилась в груди, как лава в жерле вулкана.

Она помнила лица. Тех, кто покупал её. Тех, кто продавал. Тех, кто смотрел на неё как на диковинного зверя, а не как на живое существо. Она слышала их голоса, их смех, их приказы, грубые, унизительные, ломающие.

Проснулась она с криком.

Точнее, не с криком, крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Кейтлин резко села на кровати, и боль в рёбрах тут же напомнила о себе – острая, режущая, почти такая же реальная, как те цепи, что всё ещё грезились ей.

Она дышала тяжело, хватая ртом воздух, будто только что вынырнула из ледяной воды. Ладони были влажными. Сорочка прилипла к спине, и под повязками снова заныли раны, напоминание о том, что она всё ещё жива.

—Просто сон.–прошептала она в пустоту комнаты.–Просто сон. Его больше нет. Селенхейна нет.

Но голос её дрожал.

Она не зажгла свечи. Сидела в темноте и смотрела в стену. Тишина давила на уши, и чтобы заглушить её, Кейтлин прислушалась к дождю за окном.

Мелкий, противный, он барабанил по стеклу, по крыше, по земле – монотонно, успокаивающе, но не для неё. Для неё этот звук был напоминанием о том дне, когда она потеряла жемчужину.

Она не могла больше лежать.

Кейтлин спустила ноги с кровати. Каждое движение давалось с трудом, спина ныла, рёбра отзывались тупой болью, но она не позволила себе ни вздоха, ни стона. Слишком много лет она училась терпеть. Слишком много лет боль была её постоянной спутницей.

Пальцы нашарили в темноте тёмно-красный плащ – тяжёлый, плотный, с капюшоном, который закрывал лицо почти полностью. Она накинула его на плечи поверх сорочки, не заботясь о том, чтобы переодеться. Сапоги натянула на босые ноги.

Дверь открылась с тихим скрипом, и Кейтлин шагнула в ночь.

Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с мелкими каплями, которые тут же повисли на ресницах. Кейтлин подняла капюшон, пряча рыжие волосы, и зашагала к опушке.

Она не знала, зачем идёт.

Вернее, знала, но боялась признаться себе в этом.

Жемчужина. Она могла быть там. У того дома. У крестоносцев. Кейтлин прокручивала в голове момент падения: удар, вспышка боли, земля, стремительно приближающаяся к лицу, а потом - темнота. Она не помнила, как её несли. Не помнила, как оказалась на кровати. Не помнила, как Ли́са обрабатывала её раны.

Но она помнила одно: когда очнулась, жемчужины не было.

Она могла выпасть в лесу. Могла закатиться под куст, упасть в лужу, затеряться среди мокрых листьев. Но могла и остаться там, в доме.

Кейтлин не знала, что будет делать, если жемчужина окажется там. Не знала, как попросит её вернуть или потребует. Не знала, чем придётся заплатить. Но знала одно: без жемчужины она – ничто. Без неё она не сможет защитить ни себя, ни тех, кто за ней стоит.

Лес встретил её тишиной. Дождь приглушал звуки, и даже собственные шаги казались Кейтлин неестественно громкими хлюпанье сапог по мокрой земле, шорох плаща о ветки, её дыхание – тяжелое, прерывистое.

Она шла медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.

Дом лесничего показался из темноты внезапно. Он возник перед ней тёмный силуэт на фоне серого неба, с тусклым светом в одном окне на втором этаже. Кейтлин замерла на опушке, прислушиваясь. Дождь заглушал шаги, ветер доносил запах дыма из трубы.

Медленно, ставя ноги так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под подошвой. Глаза – зелёные, сейчас почти чёрные в темноте, шарили по земле, по грязи, по лужам, в которых отражалось мутное небо. Она искала жемчужину не столько взглядом, сколько чутьём – той древней, почти забытой связью, что соединяла её с Хоси-но тама.

Ничего.

Кейтлин обошла дом по периметру, заглядывая под крыльцо, в кусты, что жались к стенам. Она проверила место, где упала – там, на мокрой траве, до сих пор оставалось тёмное пятно, которое не смыл дождь. Кровь. Её кровь.

Она опустилась на колени возле огромного толстого дуба, что рос недалеко от дома, и запустила пальцы в мокрую листву. Руки дрожали от холода, от слабости, от отчаяния, которое поднималось в груди, как чёрная волна.

—Ну где же ты...–прошептала она, разгребая прелые листья.

И в этот момент за её спиной скрипнула дверь.

Кейтлин замерла.

Она не обернулась, только затаила дыхание, прислушиваясь. Шаги. Тяжёлые, уверенные, неспешные. Кто-то спустился с крыльца и теперь двигался в её сторону, не скрываясь. Сапоги хлюпали по мокрой траве с мерным, почти гипнотическим ритмом.

Она узнала эту походку.

Кейтлин медленно поднялась с колен, распрямляя спину, и боль в рёбрах отозвалась глухим, ноющим эхом. Она повернулась.

Лоргон стоял в нескольких шагах от неё. В его правой руке, на раскрытой ладони, лежала жемчужина.

—Не это ли ищешь, лисонька?–спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая насмешка.

Продолжение следует...........⁠ᘛ⁠⁐̤⁠ᕐ⁠ᐷ.....