Посики
В ночном лесу, освещённом луной, мелькнула тень.
Рыжая лисица с черными ушами и лапами неслась сквозь чащу, не разбирая дороги. Её хвост – чёрный, с ослепительно-белым кончиком стелился за ней подобно знамени, разрезая ночной воздух. Каждый прыжок был точным, каждое движение выверенным инстинктами, которые оттачивались столетиями.
Она чувствовала его взгляд даже сейчас. Даже сквозь километры леса, сквозь плотную листву и тяжёлые ветви. Он не преследовал, просто смотрел. И от этого становилось не по себе.
Лапы скользили по влажной от росы траве, лёгкие горели, но страх – древний, въевшийся в плоть за сотни лет, гнал её вперёд быстрее ветра. Этот запах. Смерть. Холодная, старая смерть, что пропитала его всего.
Беги. Беги. Беги.
Деревня Посики возникла из темноты неожиданно.
Сначала – запахи. Дым из труб, навоз, сушёные травы, которые висели под крышами. Потом – звуки. Где-то скрипнула дверь, где-то хрюкнула свинья в загоне.
И наконец – очертания.
Высокий частокол из заострённых брёвен тянулся к небу. В лунном свете дерево отливало серебром, а тени между кольями казались входами в иной мир. Кейтлин не сбавила скорости – когти вонзились в шершавое дерево, и она взлетела вверх по вертикальной стене, как ни в чём не бывало. Перемахнула через острые колья, приземлившись на сноп сена.
Внутри деревни было тихо. Собаки молчали – чутьё подсказывало им не лаять на ту, от кого пахло древней магией.
Первый прыжок на крышу курятника. Доски жалобно скрипнули под весом лисы. Куры внутри проснулись. Их переполох – кудахтанье, хлопанье крыльев, разорвало ночную тишину. Кто-то из ближайших домов заворочался, кто-то выругался спросонья.
С крыши курятника – прыжок. Лапы оттолкнулись от шаткого дерева, и вот она уже летит, распластавшись в воздухе, рыжая шерсть трепещет на ветру. Приземление на крышу первого дома. Когти скребут по дереву, она на секунду соскальзывает, но хвост, работает как балансир, возвращая равновесие.
—Кто там?–раздаётся чей-то сонный голос изнутри.
Кейтлин не отвечает. Следующий прыжок и она уже на соседней крыше, более высокой, с трубой, из которой ещё вьётся ленивый дымок.
Третий прыжок. Четвёртый.
Крыши мелькают под лапами, как перевёрнутые страницы. Она знает эту дорогу. Годы ночных прогулок, годы, когда она превращалась в лису и носилась по Посикам, чтобы почувствовать ветер в шерсти. Каждый выступ, каждая трещина в черепице, всё это было знакомо до боли в подушечках лап.
Последний дом был её.
Двухэтажное строение, скромное, но ухоженное. Нижний этаж – лавка, где пахло тысячей трав и ещё чем-то запретным. Верхний – её убежище. И окно на втором этаже было открыто.
Она всегда оставляла его открытым.
Прыжок.
В последний раз лапы отрываются от крыши, мышцы напряжены до предела, хвост вытянут стрелой, всё тело – одна летящая линия. Окно приближается, рама из тёмного дерева, стекло в мелкую свинцовую сетку, одна створка распахнута настежь.
Лапы коснулись половиц и в тот же миг мир перевернулся.
Шерсть втягивается под кожу, лапы удлиняются, превращаясь в человеческие руки и ноги. Хребет выпрямляется. Морда сжимается, уступая место лицу. Только лисьи уши остаются на макушке – насторожённые, чуткие, ловящие каждый шорох ночи. И хвост бьётся за спиной, выдавая неподдельное волнение.
Она метнулась к распахнутой створке – пальцы, всё ещё сохранявшие лисью чуткость, скользнули по деревянной раме, захлопнули её с приглушённым стуком. Тяжёлая штора из тёмно-бордового бархата, плотная, почти не пропускающая света, соскользнула с карниза единым движением запястья. Деревня осталась снаружи. Вместе с ночным ветром, лунным сиянием и тем взглядом, который она чувствовала кожей.
Кейтлин прислонилась спиной к холодному дереву рамы, прикрыла глаза и выдохнула. Дрожь прошла по телу.
С её пальцев сорвались два маленьких огонька. Они кружили в воздухе секунду, касаясь друг друга, будто перешёптываясь, а затем разлетелись в разные стороны.
Первый огонёк взмыл под потолок второго этажа, пронёсся над старой кроватью с балдахином, над дубовым сундуком, где хранились самые опасные травы, и нырнул в подсвечник на прикроватном столике. Фитиль зашипел и комната наполнилась мягким, тёплым светом трёх свечей. Тени заплясали по стенам.
Второй огонёк, более шустрый, юркнул вниз по лестнице – сквозь щели в половицах, мимо старого половика, который помнил ещё первого хозяина этого дома. На первом этаже, в лавке, где пахло тысячей трав, сушёными грибами и чем-то сладковато-тошнотворным – перемолотыми костями грифона, что Кейтлин держала для особых случаев, огонёк метнулся к настенным подсвечникам. Один за другим вспыхнули фитили, и тусклый свет залил полки с баночками, склянками и завязанными мешочками, на которых чернилами были выведены странные руны.
Кейтлин открыла глаза.
Она стояла посреди комнаты, и мокрое белое платье тяжело висело на её теле, превратившись в полупрозрачную тряпку, сквозь которую угадывались очертания плеч, ключиц, тонкой талии.
Пальцы потянулись к завязкам на плечах. Узел, мокрый и тугой, не поддавался с первого раза. Со второго – дался. Платье соскользнуло вниз мягкой, бесшумной волной, оставив на полу мокрое пятно. Кейтлин перешагнула через него босыми ступнями, на деревянном полу остались влажные отпечатки.
Она подошла к старому резному шкафу и распахнула створки. Внутри, аккуратно сложенные стопками, лежали вещи на любой случай. Пальцы скользнули по ткани, выбирая.
Кейтлин вытащила лёгкую, почти невесомую сорочку до колен. Белую, как первый снег. В ней было легко, свободно, и она пахла лавандой – той самой, что сушилась пучками под потолком.
Ткань скользнула по телу, укрывая плечи, грудь, бёдра. Кейтлин повела плечами, привыкая к ощущению сухого, тёплого полотна. Закрыв шкаф она провела ладонью по волосам, отжимая остатки воды, и направилась к лестнице.
Босые ступпи тихо ступали по прохладным половицам. В лавке было темно, если не считать горящих свечей в настенных подсвечниках, огоньки, послушные её воле, подрагивали, отбрасывая длинные тени на полки. Кейтлин прошла мимо банок с сушёными грибами – лисички, подберёзовики, мухоморы, которые она собирала сама в полнолуние, мимо склянок с мутными жидкостями, где плавали заспиртованные глаза неизвестных существ, мимо ступки с пестиком, где ещё лежали недомолотые кости.
Она остановилась перед дальней полкой там, где пылились не самые ходовые товары. Пальцы пробежались по баночкам: «Зверобой», «Чабрец», «Ромашка».
—Вот она.–Небольшой глиняный горшочек, обвязанный бечёвкой, с выжженной на крышке ромашкой.–Ромашковый.–тихо произнесла она, взвешивая баночку на ладони.–Самое то.
Она поднялась по лестнице медленно, неся в руках глиняный горшочек, прижатый к груди. Ромашка, смешанная с мятой и ещё несколькими травами, которые знала только она, пахла детством – тем далёким временем, когда она ещё не научилась бояться.
Кухня была небольшой но уютной. Каменный очаг занимал почти половину дальней стены, сложенный из тёмного, оплавившегося от времени камня. Над ним, вмазанный в кладку, висел чугунный крюк – старый, проржавевший, но надёжный. Рядом, на полке, вытесанной из цельного дуба, стояли глиняные кружки, деревянные ложки и несколько потёртых книг в кожаных переплётах – рецепты, заметки, наблюдения, которые она вела веками.
Кейтлин опустилась на корточки перед очагом.
Внутри ещё теплились угли, она всегда оставляла их тлеть, чтобы не разжигать заново каждое утро. Пальцы коснулись золы, огонёк, сорвавшийся с кончика указательного пальца, нырнул в угли, и те вспыхнули алым, через несколько мгновений пламя уже весело плясало в очаге, отбрасывая тени на стены.
Кейтлин повесила котелок на крюк и села на низкую скамью перед очагом, поджав под себя ноги, и уставилась на огонь. Сорочка сползла с колена, открывая бледную кожу, на которой, если присмотреться, можно было разглядеть едва заметные шрамы, следы веков, которые не могла стереть даже её регенерация. Некоторые были старыми, почти белыми. Другие – розовыми, свежими, всего несколько лет.
В котелке что-то зашипело. Вода начинала закипать.
—Семьсот лет прожила, а ума не нажила.–пробормотала она себе под нос, не отрывая взгляда от огня.
Голос её звучал тихо, почти ласково, словно она бранила не себя, а кого-то другого – глупую девчонку, которая вместо того, чтобы сидеть дома, попёрлась ночью к озеру. Искупаться, видите ли, захотелось. Свободы.
Вода забулькала громче. Кейтлин поднялась, сняла котелок с крюка и поставила его на каменный выступ у очага.
Она достала кружку. На дно которой полетели сухие цветы ромашки, щепотка мяты, два листика мелиссы и что-то ещё, тёмное и пряное, чего она сама не стала бы называть вслух.
Кипяток плеснулся в кружку, поднимая облако пара. Запах поплыл по кухне.
Кейтлин обхватила кружку обеими ладонями, прижалась губами к обожжённой глине и сделала маленький глоток. Горьковато, с мятной свежестью и сладковатым послевкусием. Она закрыла глаза.
Перед внутренним взором всё ещё стоял он.
—Крестоносец...–прошептала она в пустоту.–И что ему понадобилось в этой глуши?
Она поставила кружку на стол, соединила указательный и средний пальцы и прижала их к виску – знак для телепати со стаей.
—Август, у вас там ничего необычного не происходит?
—Да вроде нет. А что?–тут же отозвался парень.
—Да так, просто интересуюсь. Мало ли.–бросила она, делая глоток из кружки.
—Смотря что для тебя необычное. Но у нас всё спокойно.
—Ладно, бывай. Сладких снов.
—И тебе.–ответил Август, прежде чем она разорвала связь, убрав пальцы от виска.
Продолжение следует........…ᘛ⁐̤ᕐᐷ.....
