6 часть
(От лица Елены)
Тьма в камере сгустилась, стала вязкой и тяжёлой, как смола. После первого визита Мираза я знала — тишина была обманчива. Он не оставит её в покое. Он вернётся. И мой отказ не останется без ответа.
Я почти угадала час.
Сначала — тяжёлые, мерные шаги. Не суетливая поступь тюремщика, а властная, неспешная походка хозяина, проверяющего свою собственность. Засов заскрипел с новой, пронзительной нотой — его смазывали редко, и звук каждый раз был разным. Сегодня он звучал как крик ущемлённой гордыни.
Дверь распахнулась, и вновь в проёме, залитом факельным светом, стоял Мираз. На этот раз он был один. Без свиты. И в этом было больше угрозы, чем в целой роте солдат. В его руке был не меч, а короткая, гибкая трость из тёмного дерева с серебряным набалдашником.
Мираз: Королева в изгнании— произнёс он, и его голос был тихим, почти ласковым, отчего по спине побежал холодок. Он вошёл, и дверь осталась открытой. Это был знак. Знак того, что крики отсюда не долетят ни до кого, кто осмелился бы прийти на помощь.
Я медленно поднялась с пола. Я не отступила. Я встретила его взгляд — спокойный, пустой, как поверхность ледяного озера.
Елена: Лорд Мираз— тихо откликнулась я— Снова навестил свою совесть? Она неудобна, не правда ли?
Его губы дрогнули в подобии улыбке, но глаза остались мёртвыми.
Мираз: Ты ошиблась в прошлый раз. Я пришёл не к совести. Я пришёл к упрямому камню, который мешает движению моей колесницы. Камни либо убирают с пути, либо разбивают в щебень.
Елена: Я не камень— сказала я— Я - корень. И вырвать меня — значит умертвить дерево, на котором ты пытаешься усесться.
Мгновение — и он был рядом. Быстрее, чем я могла предположить. Запах дорогого вина, кожи и холодной стали ударил в ноздри. Он стоял так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз, каждый сосуд в белках.
Мираз: Последний раз— прошептал он, и его дыхание обожгло мою щёку— Публичное отречение. Признание меня законным королём. Твоя жизнь в обмен на твою веру. Простой обмен.
Елена: Это не обмен— мой голос не дрогнул, хотя сердце бешено стучало в рёбрах— Это самоубийство. И я отказываюсь.
Боль пришла не сразу. Сначала был резкий свист в воздухе, потом огненная полоса на моей щеке. Удар тростью был точен, сокрушителен. Я не закричала. Я отшатнулась, спина ударилась о стену, а по лицу разлилось жгучее тепло. В ушах зазвенело.
Мираз: Ошибочное решение— констатировал Мираз, рассматривая трость, как будто проверяя, не испачкалась ли она.
И пошло. Он не бил в ярости, не избивал. Он наказывал. Методично, холодно, с ледяной жестокостью инквизитора. Удары сыпались на плечи, на руки, которые она инстинктивно подняла, на бёдра. Каждый удар был чёток, отмерен, предназначен причинить максимальную боль, не ломая костей сразу. Трость гудела в воздухе, а затем глухо шлёпалась о тело.
Я не издала ни звука. Я сжала зубы до хруста, скатываясь по стене на пол. Мир сузился до боли, до свистящего звука, до его тяжёлого дыхания над ней. Она не плакала. Вместо этого я заставила себя смотреть на выцарапанные на стене лица. Питер. Сьюзен. Эдмунд. Люси. Лев. Я не одна. Я не одна.
Мираз: Где твои короли теперь? — шипел Мираз, нанося удар по рёбрам — Где твой лев? Они покинули тебя. Ты никому не нужна. Ты - пыль.
Неправда — кричало моё сердце сквозь боль. Они близко. Я чувствую.
Он наконец остановился, отдышавшись. Она лежала скрюченная на холодном камне, каждый вздох причинял адскую боль в боку. Губы были прикушены до крови, а по лицу и рукам расползались багровые полосы.
Мирак наклонился, тростью приподнял мой подбородок, заставив посмотреть на себя.
Мирак: Посмотри на себя. Легенда. Надежда Нарнии. Ты — окровавленная тряпка в грязи. И завтра я пришлю сюда художника. Он запечатлит тебя именно такой. И мы разошлём эти картинки по всему лесу. Пусть твои верные зверюшки увидят, во что превратилась их святая.
Это было хуже побоев. Мысль о том, что мое унижение станет оружием против моего народа.
Елена: Они... — я с труда выговорила, выплёвывая кровь— ...увидят не унижение. Они увидят... цену. Цену верности. И они поймут... за что сражаться.
Ярость, наконец, прорвалась сквозь мою ледяную маску. Он выпрямился и с силой пнул её в то же самое больное ребро. Белая, ослепляющая боль охватила меня, и на миг я потеряла сознание.
Когда мир вернулся, я была одна. Дверь снова была заперта. В кромешной темноте я лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца и жгучему пульсу в каждой ране. Слёзы наконец хлынули — не от боли, а от ярости. От беспомощности. От страха, что он прав, и мои страдания будут напрасны.
Но затем, сквозь туман боли, ко мне вернулась мысль. Он боится. Он так боится, что должен пытать и угрожать картинками. Он знает. Знает, что правда сильнее.
Я перекатилась на менее повреждённый бок, лицом к стене с рисунками. Моя окровавленная рука дрожащими пальцами потянулась к выцарапанному льву.
—Ты... слышишь? — прошептала я, и её голос был хриплым от слёз и крови — Отец они... уже идут. Я... готова.
И в тот самый миг, как будто в ответ на мои слова, где-то далеко внизу, в каменных утробах замка, прозвучал едва слышный, но неотвратимый звук. Не крик, не лязг оружия. А тихий, металлический щелчок открывающегося засова. Того самого, на который я в отчаянии когда-то молилась.
Я замерла, забыв дышать. Боль отступила на второй план. Моё избитое лицо исказилось не гримасой страдания, а дикой, невероятной надеждой.
Они были здесь. Они пришли.