Глава 12
Я не знаю, сколько прошло времени после смерти Айлин. Годы потеряли счёт. Я перестал их запоминать — зачем? Они были одинаковыми. Серое небо, чёрные деревья, тишина. Еда — когда я находил её. Вода — когда ручей не пересыхал. Сон — когда удавалось забыться. Я жил. Не знаю зачем.
Моё тело старело. Эльфы не стареют, как люди — наши тела не покрываются морщинами, не гниют заживо. Но они устают. С каждым годом дышать становилось труднее. Руки дрожали. Ноги не слушались. А душа — она давно была мертва. Осталась только привычка. Привычка просыпаться. Выходить из хижины. Сидеть на камне у могилы Айлин и смотреть в никуда.
Я думал. Всё время думал. О том, что привело меня сюда. О том, мог ли я поступить иначе. О том, простили бы меня, если бы узнали правду. Думал о зеркале. Каждую ночь я возвращался в тот зал. Видел жёлтые глаза. Слышал сладкий голос, который называл меня особенным, избранным, лучшим.
Я не был лучшим. Я был глупцом, который поверил, что доброта может всё. Что если помочь — мир ответит тем же. Что если быть светлым — тьма отступит. Мир не ответил. Тьма не отступила. Она просто перекрасилась. Стала серой. Как небо над А́лледом. Как земля под ногами. Как моя душа. Удивительно, как одно событие может изменить всю жизнь не одного эльфа, а всех сразу.
Иногда ко мне приходили воспоминания. Я видел Этефлэйм — таким, каким он был до изгнания. Зелёные леса, голубые реки, золотые поля. Я слышал песни, которые пели на праздниках. Чувствовал запах цветов и свежего хлеба.
Я видел себя — молодого, рыжего, светлоглазого. Бегущего по лесу с букетом полевых трав для больной соседки. Сидящего у постели умирающего старика и держащего его за руку. Несущего чужого ребёнка через весь Этефлэйм, потому что никто другой не согласился. Я видел того Ронака. И не узнавал его.
— Кто ты? — спрашивал я.
— Ты, — отвечал он. — Каким ты был.
— Я больше не такой.
— Знаю, — он улыбался. Светло, тепло, по-доброму. — Но я всё равно тебя помню. Пока ты жив — я живу тоже.
— Я скоро умру.
— Значит, умру и я. Но это не страшно. Мы умрём вместе. Как и должны были.
Я просыпался. Смотрел на пустое место рядом. Плакал. Не от жалости — от того, что тот, светлый Ронак, умер давно. А этот, серый, не мог даже похоронить его как следует.
Я думал о детях. Таннор и Каэл — сыновья Ларты. Я не видел их всё изгнание. Они выросли без меня. Женились. Завели своих детей. Говорят, Таннор стал старейшиной в лагере. Говорят, Каэл умер, так и не найдя своего места, слишком тихим был — не помню от чего. Я не пошёл на похороны. Меня бы не пустили.
Эллин — дочь Мелиссы. Та, с огнём в глазах. Она приходила ко мне несколько раз. Приносила еду. Рассказывала новости. Смотрела на меня с жалостью — смешанной со страхом.
— Ты можешь вернуться, — сказала она однажды. — Тебя не прогонят. Ты нужен.
— Кому? — спросил я.
— Мне, — ответила она. — И другим эльфам. Они изменились.
— Другие меня ненавидят.
— Не все. Некоторые помнят, кем ты был.
— А кем я был?
Она не ответила. Потому что не знала. Она родилась уже в изгнании. Она никогда не видела меня светлым. Только серым. Только усталым. Только тем, кто смотрит в одну точку и молчит.
Элронд, Серафина и Лилия — дети Айлин. Они выросли без нас. Элронд стал сильным, суровым, справедливым. Серафина вышла замуж за эльфа из лагеря — хорошего, тихого. Лилия… Лилия ушла в лес и не вернулась.
Я не искал её. Может быть, она хотела исчезнуть. Может быть, просто заблудилась. Я никогда не узнаю.
Я думал о них. И чувствовал только пустоту. Не любовь. Не боль. Не вину.
Пустоту. Потому что они выросли без меня. И это было правильно. Я был плохим отцом. Холодным. Отстранённым. Вечно задумчивым. Они не винили меня — они просто не знали, что со мной делать.
А я не знал, что делать с ними. Так мы и жили — рядом, но отдельно. Кровь, которая не греет. Я думал о Лешем. Последний, кто верил в меня. Последний, кто сказал «прощай» без ненависти. Я не знал, жив ли он. Лешие не умирают — они исчезают. Растворяются в лесу, становятся его частью. Может быть, старый хранитель уже был частью Этефлэйма. Может быть, он смотрел на меня оттуда — из зелёных чащ, из шума листвы, из запаха цветов.
— Ты видел? — спросил бы я, если бы мог. — Ты видел, чем всё кончилось?
— Я видел, — ответил бы он. — И всё равно не жалею, что поверил тебе.
— Ты был глупцом.
— Может быть, — он усмехнулся бы. — Но я предпочёл быть глупцом, чем ненавидящим. Ненависть убивает душу быстрее, чем любая ошибка.
Я думал об этом. Долго. Он был бы прав. Ненависть убила меня. Не зеркало. Не изгнание. Не лес А́ллед.
Ненависть — моя собственная. К себе. К миру. К тем, кто проклинал меня, и к тем, кого я подвёл.
Я ненавидел себя так сильно, что перестал чувствовать что-либо ещё. И теперь, когда жизнь подходила к концу, эта ненависть осталась единственным, что меня грело. Странное тепло — как от костра, сложенного из мёртвых веток.
Я думал о прощении. Можно ли простить себя, если ты погубил целый народ? Если дети, которые родились в изгнании, никогда не увидят солнца? Если твои потомки будут прокляты на сотни поколений вперёд? И смогут ли когда-нибудь перестать быть про́клятыми? Я не знал ответа.
Я знал только, что умираю. И что никто не придёт проститься. Ни дети. Ни внуки. Ни те, кому я помогал. Ни те, кто проклинал. Только лес А́ллед — серый, молчаливый, равнодушный.
Он будет здесь всегда. Он видел моё падение. Он видел мою жизнь. Он увидит мою смерть. И ничего не изменится.
В последнюю ночь я не спал. Сидел на камне у могилы Айлин, смотрел на звёзды — если то, что светилось над лесом, можно было назвать звёздами. Они были тусклыми, далёкими, чужими. Я думал о том, что мог бы сделать иначе. Не ходить к зеркалу. Послушаться старейшин. Спрятаться, как все. Забыть про трещины, про голоса, про желание помочь.
Тогда я бы остался в Этефлэйме. Жил бы обычной жизнью. Состарился бы среди цветущих садов, окружённый детьми и внуками. Умер бы в тёплой постели, с улыбкой на лице. Но я бы не был собой.
Я был тем, кто не может пройти мимо. Кто не может закрыть глаза. Кто не может сделать вид, что всё хорошо, когда оно не так. Это моя природа. Моё проклятие. Моё единственное богатство.
Я не жалел, что пошёл к зеркалу. Я жалел, что не смог запечатать тьму навсегда. Что не смог объяснить другим, почему я это сделал. Что не смог быть сильнее. Но сожалеть — поздно.
Солнце всходило. Серое, тусклое, как всегда. Я встал с камня. Зашёл в хижину. Лёг на мох, который помнил тепло Айлин. Закрыл глаза. И подумал в последний раз: «Может быть, там, где я сейчас окажусь, нет ни леса А́ллед, ни зеркала, ни ненависти. Может быть, есть только тишина. И покой». Я улыбнулся. Впервые за тысячи лет.