Глава 11
Я прожил в лесу А́ллед четыреста двадцать лет. Тысячи дней. Тысячи ночей. Тысячи смертей, рождений, ссор, примирений. Я видел, как дети, рождённые в изгнании, вырастали, заводили своих детей, и те уже не знали другого мира. Для них чёрные деревья и серое небо были нормой. Они не тосковали по Этефлэйму — потому что никогда его не видели.
Может быть, это было милосердием. А может быть — самой страшной карой.
Я старел. Не телом — эльфы не стареют телом, как люди. Но душой. С каждым годом я чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Не сразу — по кусочкам. Сначала — надежда. Потом — вера. Потом — желание что-либо менять. Осталась только привычка. Привычка вставать по утрам. Привычка брать топор. Привычка помогать тем, кто ещё не отвернулся.
И привычка терпеть. Их ненависть не утихала. Она стала другой — не острой, не крикливой. Она стала фоновой, как шум ручья или треск костра. Эльфы привыкли, что я есть. Привыкли, что я виноват. Привыкли, что меня можно не замечать. Но иногда привычка прорывалась наружу.
Это случилось поздней осенью — если в этом лесу можно было отличить осень от зимы или весны. В лагере росла эльфийка. Ей было около семисот лет. Молодая, красивая, с тёмными волосами и острым языком. Её звали А́рра. Она никогда не скрывала, что ненавидит меня.
— Ты — проклятие, — говорила она при каждой встрече. — Твоя кровь отравляет этот лес. Если бы ты умер, мы бы вернулись.
Я не отвечал. Вступать в споры с ненавидящими — всё равно что биться головой о стену. Больно и бесполезно.
Но в тот день что-то пошло не так. У Арры пропал сын. Мальчик лет ста сорока. убежал в лес и не вернулся. Она кричала, рвала на себе волосы, бросалась к каждому, кто мог помочь.
— Найдите его! — вопила она. — Он же ребёнок! Он умрёт!
Эльфы искали. Весь лагерь обшарил окрестности в радиусе нескольких часов пути. Ничего. Только чёрные деревья и серая земля. Я тоже искал. Ночью, когда все устали и разошлись, я пошёл туда, куда другие боялись соваться, — вглубь, к старому болоту, где когда-то утонула Ларта. Я нашёл мальчика на рассвете. Он сидел на корточках у чахлого куста, дрожал, обхватив колени руками. Живой. Целый. Только испуганный.
— Пойдём, — сказал я, протягивая руку. — Я отведу тебя к матери.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были светлые, как у меня когда-то.
— Ты — тот, кого все проклинают? — спросил он.
— Да, — сказал я. — Пойдём.
Мы вернулись в лагерь. Я нёс его на руках — он устал и не мог идти сам. Арра ждала у входа в свой дом. Увидела сына — закричала от радости. Потом увидела меня.
— Не подходи, — сказала она.
— Я принёс его, — ответил я, опуская мальчика на землю. — Он жив.
— Не подходи к моему сыну, — повторила Арра. — Твои руки приносят смерть.
— Он жив, — сказал я ещё раз. — Я спас его.
— Ты не спасал. Ты просто не убил. Это разные вещи.
Она забрала мальчика и ушла. Я остался стоять посреди лагеря. Вокруг собирались эльфы. Смотрели. Молчали.
— Спасибо, Ронак, — сказал кто-то. Один голос. Робкий, тихий.
Я не узнал, кто это. Но остальные услышали.
— Спасибо? — переспросила Арра, оборачиваясь. — Спасибо ему? Это из-за него мы здесь! Из-за него мой сын чуть не погиб! Из-за него я каждую ночь боюсь за своих детей! И вы говорите «спасибо»?
— Он спас твоего сына, — повторил тот же голос.
— Если бы его не было, не пришлось бы спасать!
Замолчали все. Даже те, кто иногда вставал на мою сторону. Арра подошла ко мне. Встала вплотную. Её глаза горели — не светом, ненавистью.
— Убирайся, Ронак, — сказала она тихо, чтобы слышали все. — Убирайся из лагеря. Ты приносишь беду. Твоё присутствие — проклятие. Мы хотим жить без тебя.
Я посмотрел на остальных. Никто не заступился. Даже те, кому я помогал. Даже те, чьих детей лечил. Они молчали. Отводили глаза. Но не говорили «останься».
— Хорошо, — сказал я. — Я уйду.
— Ронак, — голос Айлин. Она стояла за моей спиной. Спокойная, седая, мудрая. — Я пойду с тобой.
— Нет, — сказал я. — Оставайся. Здесь дети. Им нужна мать.
— Им нужен и отец, — ответила она. — Но если ты уходишь, я иду с тобой.
Я хотел спорить. Но посмотрел в её глаза и понял — бесполезно. Айлин была старше меня. Упрямее. Она видела, как умирает моя душа, и не хотела оставлять меня одного.
— Э́лронд, — сказала она, обернувшись к сыну. — Ты остаёшься за старшего. Береги сестёр. Мы вернёмся. А если нет — вы справитесь.
Элронд кивнул. Он был уже почти взрослый эльф, сильный, серьёзный. Он смотрел на меня без ненависти, но и без тепла. Как на чужого.
— Прощай, отец, — сказал он сдержанно.
— Прощай, сын, — ответил я.
Я взял мешок — тот самый, с которым пришёл сюда. В нём всё ещё лежал старый кинжал, который ни разу не пригодился, и горсть сушёных трав, давно превратившихся в труху. Айлин взяла свой узел. Мы повернулись и пошли. В спину — молчание. Никто не крикнул «возвращайтесь». Никто не пожелал удачи. Никто не заплакал. Мы уходили так же, как пришли, — одни. Только теперь нас было двое.
Лес А́ллед оказался больше, чем мы думали. Мы шли на запад. Я не знал, почему — просто ноги несли меня туда, где деревья становились реже, а земля — ещё более серой. Туда, где даже те немногие, кто решался уйти из лагеря, не заходили. Это была окраина. Самая граница леса. А за ней — ничего. Пустота, которую не мог заполнить даже воздух.
Мы остановились у подножия каменистого холма. Рядом — чахлый ручей, который едва шевелился. Несколько кривых деревьев, похожих на скелеты.
— Здесь, — сказал я. — Здесь мы будем жить.
— Здесь нет ничего, — заметила Айлин.
— Здесь есть мы, — ответил я. — Этого достаточно.
Она не стала спорить. Мы построили хижину. Маленькую, в два шага длиной. Из веток, камней и глины, которую нашли в низине. Крышу покрыли корой — той самой, что шла на одежду. Пол застелили мхом — жёстким, колючим, но он хоть немного согревал.
Первая зима была страшной. Мы голодали. Коренья, которые мы находили раньше, здесь не росли. Приходилось ходить за ними вглубь леса, тратить по два дня на дорогу. Айлин слабела на глазах — она была старой, старше меня, и холод убивал её быстрее, чем голод.
— Ты пожалела, что пошла со мной? — спросил я однажды ночью. Мы лежали на мху, прижавшись друг к другу, чтобы согреться.
— Нет, — ответила она. — Я пожалела бы, если бы осталась.
— Там безопаснее.
— Там нет тебя.
Я замолчал. Что я мог сказать? Что она глупая? Что она зря тратит на меня свои последние годы? Что я не стою такой любви? Она знала всё это. И всё равно осталась. Кажется, это и есть любовь, которой я так долго желал. И всё же она заслужила большего, чем я, потерявший любые чувства после смерти Ларты.
Мы выжили. Чудом. Глупостью. Упрямством. Я научился ловить рыбу в мёртвых реках — ту самую, серую, скользкую, которую никто не ел, потому что боялись отравы. Оказалось, её можно есть. Если долго варить. Если менять воду трижды. Если молиться, чтобы не вырвало.
Айлин научилась печь лепёшки из коры. Горькие, твёрдые, как камень. Но их можно было размочить в воде и жевать часами. Они давали силы — почти как настоящая еда. Мы жили. Медленно. Тихо. Без ссор — потому что ссориться было не из-за чего. Без надежды — потому что надежда умерла ещё в первые годы. Без будущего — потому что будущего у нас не было.
Просто — жили. Дни тянулись, как та серая вода в ручье. Я смотрел на Айлин и видел, как она стареет. Как седина становится белее. Как морщины становятся глубже. Как глаза теряют свет. Она умирала. Медленно. По кусочкам. И я ничего не мог с этим сделать.
— Ронак, — сказала она однажды. — Ты простил себя?
— Нет, — ответил я.
— Когда простишь?
— Никогда.
— Жаль, — она закрыла глаза. — Я хотела бы увидеть тебя счастливым.
— Я не знаю, что это такое, — сказал я честно.
— Я знаю, — она улыбнулась. — Это когда ты не один.
— Я с тобой.
— Значит, ты счастлив. Просто не понимаешь.
Я не ответил. Может быть, она была права. А может быть, она просто хотела умереть с мыслью, что спасла меня. Она умерла через сто лет после нашего изгнания на окраину леса. Тихо. Во сне. Я проснулся утром — она лежала рядом, холодная, неподвижная. Её рука лежала на моей груди. Сердце не билось.
Я не плакал. Слёз не было. Внутри была только пустота — огромная, серая, как небо над А́лледом. Я похоронил её у подножия холма. Вырыл яму руками — лопаты у нас не было. Положил тело в землю. Сверху — камень, который я притащил с ручья.
На камне я вырезал одну букву: А. Потому что я не умел писать на камне. Потому что я забыл, как пишется её имя. Потому что это уже не имело значения. Она знала. Я знал. Лес знал.
Я остался один. В хижине на окраине леса А́ллед. В серой земле, где не росло ничего, кроме чёрных деревьев и моего одиночества. Дни стали одинаковыми. Я просыпался. Смотрел на пустое место рядом. Выходил из хижины. Садился на камень. Смотрел на небо — низкое, тяжёлое, как крышка гроба.
Я не знал, зачем живу. Я не знал, сколько мне осталось. Я не знал, помнят ли меня дети — те, кого я оставил в лагере. Приходят ли они на могилу матери — той, что утонула в болоте. Помнят ли они моего сына — Э́лронда, который стал чужим.
Я не знал ничего. Кроме одного — я должен был умереть здесь. Один. Потому что так было правильно.