Глава 10
Годы тянулись. Как смола. Как та серая вода из нашего ручья. Я перестал их считать. Сначала сбился со счёта — слишком всё было одинаково. Серое небо. Чёрные деревья. Тишина, которая давила на уши. Потом просто перестал замечать. День — не день. Ночь — не ночь. Время здесь не бежало и не ползло. Оно просто было. Как проклятие. Как земля под ногами.
Мы учились жить. Это смешное слово — «учились». Когда тебя вышвырнули из рая в пустошь, ты не учишься. Ты выживаешь. Каждый день. Каждый час. Каждый вдох, который не хочет делаться сам. Лес А́ллед не убивал нас сразу. Он убивал медленно. По частям.
Сначала мы научились находить воду. Не ту, серую и железную, из ручья — другую, глубже, под землёй. Копали колодцы. Много. Больше, чем нужно. Потому что каждый четвёртый давал воду, которую можно было пить без отвращения.
Потом — еду. В лесу не водилась дичь, но мы нашли коренья. Жёсткие, горькие, почти несъедобные. Но они давали силы. Мы жевали их, давились, запивали водой и шли дальше рубить деревья.
Потом — жильё. Дома из чёрного дерева, которое не гнило, не горело и не пахло ничем. Дома без окон — потому что смотреть на этот лес было больно. Дома, в которых мы ютились по десять — двадцать — тридцать человек. Спали вповалку, грея друг друга.
Потом — одежда. Из коры, из мха, из шкур... Мы сдирали кору с деревьев, вымачивали, мяли, сушили. Получалось грубое, колючее полотно. Оно натирало кожу до крови. Но оно грело.
Так мы жили. И так мы умирали. Каждый год — две-три-пять смертей. Старики, которые не выдерживали зимы. Дети, которые болели и не выздоравливали — у нас не было трав, не было целителей, кроме меня. А я мог лечить только тех, кто хотел лечиться. Многие отказывались.
— Не трогай меня, — говорили они. — Твои руки несут смерть.
Я не трогал. И они умирали. А я смотрел. И помнил.
Первая любовь пришла ко мне через двадцать лет после изгнания. Её звали Ла́рта, серые тёплые глаза, волнистые золотистые волосы. Она была юной. Четыреста лет. Светлые волосы, серые глаза, тихий голос. Она не ненавидела меня.
— Ты не виноват, — сказала она мне однажды. Мы сидели у костра — у единственного огня в этом мёртвом месте. — Ты просто ошибся. Все ошибаются.
— Не все губят целый народ, — ответил я.
— Ты не губил. Ты пытался спасти.
— Результат тот же.
Она замолчала. Потом взяла мою руку — чёрную, шершавую, покрытую шрамами от работы и от времени. И поцеловала.
— Ты хороший, Ронак, — сказала она. — Я знаю.
Я не поверил ей. Но позволил себе быть рядом. Мы жили вместе. Недолго — сто сорок лет. Она родила мне двоих сыновей — Та́ннора и Ка́эла. Крепкие, светловолосые, с её глазами. Таннор с более твёрдым характером, волосы светлые, но короткие. Каэл намного мягче брата, его волосы длинные и такие же светлые. Я смотрел на них и думал: «Вот оно, моё проклятие. Они будут жить здесь. Они никогда не увидят Этефлэйма. И это я виноват».
Ларта умерла через сто сорок лет после нашей встречи. Она утонула в болоте. Мы назвали это место «болото» — хотя это была просто яма, наполненная серой жижей. Никто не знал, как оно появилось. Может быть, подземные воды прорвались. Может быть, лес А́ллед сделал это сам — чтобы напомнить нам, что мы здесь не гости, а пленники.
Она пошла за водой. Оступилась. Упала. И её засосало за несколько секунд. Я прибежал на крик. Успел увидеть только её руки — бледные, с длинными пальцами — которые медленно уходили под серую гладь. Я прыгнул. Нырял, шарил на дне, хватал тину и пустоту. Не нашёл.
Три дня я сидел на берегу этого болота. Не ел. Не пил. Не спал. Смотрел на серую воду и ждал, что она вынырнет. Улыбнётся. Скажет: «Я просто пошутила». Она не вынырнула.
На четвёртый день я вернулся в лагерь. Таннор и Каэл смотрели на меня — мальчики, которым было уже по сто двадцать лет, смотрели и не плакали.
— Где мама? — спросил Таннор.
— В болоте, — сказал я. — Мы не сможем её похоронить.
Они не спросили «почему». Они уже знали этот лес. Уже знали, что он забирает. И не отдаёт. Никогда.
Через сорок лет после смерти Ла́рты появилась вторая. Её звали Ме́лисса. Огненно-рыжая, с зелёными глазами и характером, который мог уложить великана. Она не боялась меня. Она не боялась ничего — ни леса, ни проклятий, ни того, что эльфы шептали у меня за спиной.
— Ты не приносишь несчастья, — сказала она при первой встрече. — Ты просто неудачник. Это разные вещи.
Я усмехнулся. В первый раз за много лет. Мы были вместе шестьдесят лет.
Она родила мне дочь — Э́ллин, светловолосую, с зелёными глазами, и с Ме́лиссиным, упрямством. Маленький огонёк в этом сером мире.
Я любил её. По-своему. Но не так, как первую.
Потому что душа моя черствела. Я чувствовал это — как чувствуют, когда дерево гниёт изнутри. С каждым годом всё труднее было чувствовать тепло. Всё труднее — радоваться. Всё труднее — верить, что это не зря. Мелисса ушла сама.
— Ты стал холодным, Ронак, — сказала она. — Ты смотришь на меня и не видишь. Ты смотришь сквозь.
— Я вижу, — сказал я. — Просто я устал.
— Я тоже устала, — ответила она. — Но я хотя бы пытаюсь.
Эллин осталась со мной. Мелисса ушла одна. Говорят, она поселилась на другом конце леса А́ллед — если у этого леса вообще были концы. Видели её редко. Иногда она приходила проведать дочь. Но со мной не разговаривала. Я не винил её. Она была права. Я стал холодным.
Третья пришла через сто лет. Её звали А́йлин. Она была старше меня — на двести шестьдесят лет. Седые волосы, мудрые глаза. Она не искала любви. Я — тоже. Мы просто оказались рядом. Она потеряла мужа — его завалило деревом. Я потерял счёт годам, потерял надежду, потерял почти всё, кроме боли. Мы сидели у костра. Молчали.
— Ты останешься? — спросила она однажды.
— Куда я пойду?
— Не знаю, — она пожала плечами. — Но ты мог бы уйти. Вглубь леса. Никто бы не нашёл.
— Мог бы, — согласился я. — Но не уйду.
— Почему?
Я посмотрел на лагерь. На дома из чёрного дерева. На детей, которые играли в серой пыли — они не знали другой земли. На стариков, которые помнили Этефлэйм и каждую ночь плакали во сне.
— Я привёл их сюда, — сказал я. — Буду с ними. До конца.
Она взяла меня за руку. И не отпускала потом много лет. Айлин родила мне сына и двух дочерей. Сын — Э́лронд, темноволосый, крепкий, серьёзный, с моими светлыми глазами и её мудростью. Дочери — Серафи́на и Ли́лия. Тихие, светловолосые, похожие на мать, но с моим характером.
Я смотрел на них и думал: «Они не знают Этефлэйма. Они не знают, что такое зелёная трава, солнечный свет, песни, которые поют на праздниках. Они знают только серое небо, чёрные деревья и вечную тишину». И я снова чувствовал вину.
Но вина эта была уже не острой, не горячей. Она стала тупой, холодной, как старый нож, которым нельзя порезаться, но который всё ещё лежит в груди и давит.
Я больше не пытался помогать всем.
Я помогал тем, кто просил. Тем, кто не плевал вслед. Тем, кто видел во мне не чудовище, а просто усталого эльфа, который совершил одну ошибку и расплачивается за неё уже тысячи лет.
Айлин была рядом. Она не просила меня быть другим. Она просто была — тёплой, тихой, живой. Её руки пахли не лесом А́ллед — они пахли домом. Я держался за неё. За детей. За тех немногих, кто ещё смотрел на меня без ненависти.
А остальные… остальные могли думать что угодно. Я перестал ждать прощения. И, кажется, перестал хотеть его.