Глава 9
Первый умер через несколько дней. Старый эльф, имени которого я не запомнил. Он просто лёг спать и не проснулся. Ни болезни, ни раны — просто усталость. Усталость от дороги, от леса, от земли, которая не давала сил. От воздуха, который нельзя было пить.
— Ты виноват, — сказала его вдова, глядя на меня сухими, красными глазами.
— Знаю, — ответил я пугающе ровно, сил на эмоции не было.
Мы похоронили его там же, где он упал. Не было ни камня, ни цветов, ни прощальной песни. Просто яма в серой земле, тело, завёрнутое в плащ, и горсть той же земли поверх. Эльфы стояли молча. Кто-то крестился — старым эльфийским жестом, которому их научили деды. Кто-то сжимал кулаки. Кто-то плакал. Я стоял в стороне.
Не потому, что не хотел прощаться. Потому что знал — моё присутствие только разожжёт гнев. Я был им не нужен на похоронах. Я был им нужен мёртвым. Но я не умирал. И это было моё второе проклятие.
К концу первого месяца умерли пятеро. Двое стариков. Один молодой эльф — его раздавило деревом, когда он пытался построить шалаш. Двое детей. Детей я запомнил. Мальчик и девочка. Близнецы. Им было по сто сорок лет. Совсем крошки. Они заболели в один день. Кашляли, задыхались, тряслись в лихорадке.
Я лечил их. Теми травами, что остались. Своим теплом. Своими руками. Не помогло. Они умерли в одну ночь. Девочка — первой. Мальчик — через час, держа её за руку. Мать не плакала. Она смотрела на меня — и в её глазах была такая ненависть, что я почувствовал, как она жжёт кожу.
— Ты убил их, — сказала она.
— Я пытался их спасти, — ответил я.
— Ты убил их, когда посмотрел в то зеркало. Всё остальное — только следствие.
Я не нашёл, что ответить. Она отвернулась и ушла. А я остался стоять у двух маленьких холмиков. В голове было пусто. В сердце — тоже. Может быть, она права, — подумал я. Может быть, все они правы. И единственное, что я могу сделать для них сейчас — это уйти.
Ссоры начались на второй месяц. Эльфы, которых я считал единым народом, вдруг рассыпались на сотню осколков. Каждый тянул в свою сторону. Каждый знал, как лучше.
— Нужно идти дальше, — говорили одни. — Здесь ничего нет.
— Нужно остаться, — спорили другие. — И строить.
— Нужно отправить разведчиков на юг.
— Нужно молиться.
— Нужно проклясть Ронака.
Последнее предлагали чаще всего. Я слышал это. Слышал, как меня называют предателем, дураком, чудовищем, проклятием. Слышал, как шепчутся за спиной. Как сплёвывают, когда я прохожу мимо. Я не отвечал. Не оправдывался. Не просил прощения.
Потому что знал — это бесполезно. Они не хотели правды. Они хотели кого-то, кто заплатит. И я был лучшей кандидатурой.
Однажды вечером ко мне подошёл молодой эльф, тот самый, который плюнул мне в лицо в первый день. Его звали Э́ртан. Когда-то мы были друзьями. Воровали яблоки из чужих садов. Лазили по деревьям. Теперь он смотрел на меня, как на врага.
— Уходи, — сказал он.
— Куда?
— Не важно. Просто уходи. Твоё присутствие убивает нас. Каждый день, что ты здесь — кто-то умирает.
— Это не я убиваю, — сказал я. — Это лес.
— Лес не изгнал нас. Лес не смотрел в зеркало. Ты.
— Я знаю, — сказал я. — Но я не могу уйти.
— Почему?
— Потому что тогда вы умрёте все.
Э́ртан усмехнулся. Холодно, жестоко.
— Ты думаешь, ты нас держишь? Ты думаешь, без тебя мы пропадём? Мы сильнее, чем ты думаешь, Ронак. Мы выживем. А ты — просто напоминание о том, что мы потеряли.
Он ушёл. Я остался сидеть на камне.
И впервые за долгое время я подумал: «А что, если он прав? Что, если я действительно только мешаю? Что, если им будет легче без меня?»
Ночью я не спал. Сидел у ручья — того самого, серого и железного, — смотрел на воду и слушал, как за спиной шумит лагерь. Кто-то ругался. Кто-то плакал. Кто-то молился богам, которых мы, казалось, забыли. Я думал. Думал о том, чтобы уйти. Уйти глубоко в лес А́ллед, туда, где даже эти чёрные деревья не растут. Где нет никого. Ни эльфов, ни зверей, ни воспоминаний. Просто пустота.
Скитаться одному, есть кору, пить дождевую воду, спать на голой земле. И медленно забывать. Забывать своё имя. Свою вину. Свой свет. Может быть, там, в глубине, я наконец перестану чувствовать эту боль. Которая не моя — но я её ношу, как крест. Я встал. Сделал шаг в темноту.
— Ронак.
Голос остановил меня. Маленькая эльфийка — та самая, которую я укрыл плащом в первую ночь. Она стояла на пороге своего шалаша, кутаясь в старую накидку. Глаза — светлые, как мои когда-то — смотрели на меня без страха.
— Ты уходишь? — спросила она.
Я молчал.
— Не уходи, — сказала она. — Мама говорит, что ты плохой. Но я не верю. Ты накрыл меня плащом. Ты был добрым.
— Был, — сказал я. — Теперь не знаю.
— Останься, — попросила она. — Пожалуйста.
Я смотрел на неё. На её светлые глаза. На её доверчивое, детское лицо. И вдруг понял, что она — единственная во всём лагере, кто не проклинает меня. Она просто хочет, чтобы я остался.
— Хорошо, — сказал я. — Я останусь.
Она улыбнулась. Ушла тихими шагами. А я сел обратно на камень. И заплакал. Впервые за долгое время. Не от жалости к себе. От жалости к ней — и ко всем, кто умрёт здесь, потому что я не смог остаться в стороне. Лес А́ллед слушал. Не отвечал. Он умел только молчать.
На следующее утро я проснулся с новой мыслью. Я не уйду. Не потому, что меня что-то держит. А потому, что не имею права бросать их. Даже если они меня ненавидят. Даже если плюют вслед. Я привёл их сюда. Я буду с ними. До конца. Каким бы ни был этот конец.
Я встал. Взял топор снова. Подошёл к дереву, которое начал рубить вчера. И ударил. За мной — другие. Так мы строили наш новый дом. Дом, который стал нам тюрьмой. Но дом есть дом.
Даже если он построен на ненависти.