Глава 8
Лес А́ллед встретил нас тишиной. Я думал, что знаю, что такое тишина. В Этефлэйме, в глубинных чащах, тоже бывало тихо — так тихо, что слышно, как падает лист. Но там тишина была живой. Она дышала, шевелилась, перешёптывалась голосами зверей и птиц. Здесь тишина была мёртвой.
Ни птиц. Ни зверей. Ни насекомых. Даже ветер — и тот не залетал сюда, боялся. Воздух стоял плотный, холодный, неподвижный. Он не пах ничем — ни сосной, ни мхом, ни цветами. Он пах пустотой. Я сделал первый шаг — и земля под ногой не вздохнула, не хрустнула. Она была жёсткой, серой, как старая зола. Ни травинки. Ни лишайника. Даже сорняки не росли здесь.
— Ронак, — сказал кто-то сзади. Голос молодой, испуганный. — Здесь ничего нет.
— Я вижу, — ответил я.
— Как мы будем жить?
Я не ответил. Потому что не знал.
Мы шли долго. Может быть, день. Время в этом лесу текло иначе — оно не бежало, не ползло, оно просто стояло, как вода в затхлом пруду. Деревья — чёрные, кривые, с ободранной корой — тянули к нам ветви, похожие на руки утопленников. Ни листьев. Ни почек. Ничего живого. Только стволы, чьи корни, казалось, уходили не в землю, а в саму пустоту.
Эльфы шли молча. Даже дети не плакали — они прижались к матерям и затихли, чувствуя, что плакать здесь страшнее, чем молчать. Я шёл впереди. Смотрел под ноги. И думал. Думал о том, что Леший говорил про веру. Что она — единственное, что остаётся, когда всё потеряно. Но здесь, в этом лесу, даже вера умирала.
На закате — если это можно было назвать закатом, — мы нашли ручей. Он был узким, мелким, едва шевелился. Вода в нём была серой, мутной, с привкусом железа. Но это была вода.
— Пить можно? — спросила старуха, с трудом передвигая ноги.
Я опустился на колени, зачерпнул ладонью, попробовал.
— Можно, — сказал я. — Но противно.
Она заплакала. Слёзы текли по морщинистым щекам, падали в серую воду. Рядом заплакали другие. Я стоял и смотрел, как плачут эльфы — древний народ, который помнил рождение звёзд. Плачут из-за ручья, который отравлял душу одним глотком. Всё, что я сделал, — подумал я. Всё, что я хотел. К этому привело.
Мы разбили лагерь на берегу. «Лагерь» — громко сказано. Просто расстелили плащи на серой земле, сели, сбившись в кучи, чтобы согреться друг о друга. Детей укутали во всё, что было. Старикам подложили узлы под спины.
Еды было мало. Каждая семья взяла с собой что могла — в основном хлеб и сушёное мясо. Но его не хватило бы и на неделю, даже если растянуть.
— Ронак, — ко мне подошёл Ти́рнан. Его лицо было серым, как эта земля. — Нужно охотиться.
— На кого? — спросил я. — Здесь нет дичи.
— Тогда собирать.
— Здесь нет грибов. Нет ягод. Нет даже съедобных корней.
Ти́рнан замолчал. Потом сказал тихо, чтобы никто не слышал:
— Мы умрём здесь, Ронак.
— Я знаю, — ответил я. — Но не сегодня. И не завтра. А пока — будем жить.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — усталость, гнев и что-то ещё. Что-то, чего я не понял тогда.
— Ты изменился, — сказал он. — Тот Ронак, который нёс чужого ребёнка через весь Этефлэйм… он бы нашёл выход.
— Тот Ронак умер, — сказал я. — В зале с зеркалом. Или по дороге сюда. Не знаю. Но его больше нет.
— А кто ты теперь?
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали — от холода, от голода, от страха. Но внутри было пусто.
— Не знаю, — сказал я честно. — Наверное, тот, кто поведёт вас дальше. Даже если некуда идти.
Ти́рнан отвернулся. Ушёл к своим. Я остался один у ручья. Смотрел на серую воду, слушал, как за спиной плачут эльфы. И понял, что не чувствую ничего. Ни жалости. Ни вины. Ни желания помочь. Пустота. Полная, абсолютная пустота.
Так черствеет душа, — подумал я. Не сразу. Не вдруг. По капле. Каждый проклятый взгляд — одна капля. Каждый детский плач — ещё одна. Каждое «ты виноват» — и ещё. Я перестал быть тем, кем был. Может быть, это и есть настоящая смерть. Не когда останавливается сердце, а когда перестаёт отзываться чужая боль.
Ночью (если в этом лесу можно было отличить ночь от дня) я ходил между спящими. Поправлял плащи, которые сползали. Подкладывал узлы под головы детям. Тихо, чтобы не разбудить. Ко мне никто не обращался. Никто не просил помощи. Я был для них теперь не спасителем, а палачом. И всё же я делал то, что делал всегда, — помогал. Но теперь — без тепла. Без надежды. Без улыбки. Просто — помогал. Потому что не умел иначе. Даже когда душа очерствела, руки помнили.
Я накрыл плащом маленькую эльфийку — ей было лет шестьдесят. Крошечное создание с острыми ушками и белыми, как лунный свет, волосами. Она спала, приоткрыв рот. Я смотрел на неё и думал: «Ты ничего не знаешь о вине. Ты не помнишь Этефлэйма. Ты вырастешь здесь, в этом сером лесу, и будешь думать, что мир состоит из чёрных деревьев и мёртвой земли».
Может быть, это и есть самое страшное проклятие — не то, что мы изгнаны. А то, что наши дети никогда не увидят света. Я отошёл. Сел на камень. Закрыл глаза. Спать не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Я сидел и ждал рассвета — такого же серого, как закат. Такого же мёртвого. Утро пришло. Ничего не изменилось.
— Вставайте, — сказал я эльфам. — Идём дальше.
Никто не спросил «куда». Никто не спросил «зачем». Все знали, что идти некуда. Но остановиться было страшнее, чем идти. Мы пошли.
К концу первой недели мы нашли место, где деревья стояли чуть реже, а земля была не серой, а тёмно-коричневой.
— Здесь, — сказал я. — Здесь мы построим дом.
— Дом? — переспросил кто-то. — В этом проклятом месте?
— Дом, — повторил я. — Не для себя. Для тех, кто придёт после нас. Чтобы они не начинали с нуля. Чтобы знали — кто-то уже был здесь, кто-то уже выжил.
Эльфы молчали. Потом начали разбирать узлы. Доставать топоры — те, что взяли в дорогу, хотя никто не верил, что они пригодятся. Я взял топор первым. Подошёл к чёрному дереву. Замахнулся. Дерево не скрипнуло. Не застонало. Оно просто упало — сухо, тяжело, как мёртвое тело.
Я начал рубить. Молча. Без остановки.
За мной — другие. Так родился лес А́ллед, который стал нашим домом. Не потому, что мы его выбрали. А потому, что выбирать было нечего.