Глава 7
Два дня. Мне дали два дня, чтобы собраться. Как будто у меня было что собирать. Хижина, в которой я жил, никогда не была моей по-настоящему — я спал в ней, ел, чинил крышу, когда текло. Но это не был дом. Дома у меня не было никогда. Теперь не будет тем более.
Я вышел из Большого Зала и побрёл к себе. Ноги не слушались. Голова гудела. В ушах всё ещё стоял шум — крики, плач, голос Эле́нора, который приговаривал целый народ к изгнанию. К смерти. В лесу А́ллед это одно и то же. По дороге меня догнали.
— Ронак!
Я обернулся. Молодой эльф, почти мальчик, с белыми от гнева глазами. Я не помнил его имени. Может быть, раньше мы здоровались. Может быть, я лечил его сестру. Неважно.
— Ты доволен? — спросил он. Голос дрожал. — Ты сломал нам всем жизнь.
— Я не хотел, — сказал я. В сотый раз. В тысячный.
— Мало ли что ты не хотел, — он шагнул ко мне, сжал кулаки. — Моя мать плачет. Отец проклинает день, когда ты родился. А моя младшая сестра… ей сто лет, Ронак. Сто лет. Она умрёт в этом проклятом лесу. А за что? Из-за тебя!
Я молчал. Что я мог сказать?
— Ты — чудовище, — сказал он. И плюнул мне в лицо.
Я не вытер. Не отшатнулся. Стоял и смотрел, как слюна стекает по щеке, капает на плащ.
— Чудовище, — повторил он. И ушёл.
Я стоял ещё долго. Потом вытер лицо рукавом. И пошёл дальше.
Хижина встретила меня тишиной. Я сел на кровать, положил руки на колени и уставился в стену. Собираться было нечего. Старый кинжал, который ни разу не пригодился. Мешочек с травами — большая часть уже высохла и рассыпалась в труху. Сменная рубаха. Всё. Я сложил это в мешок. Затянул ремни. Положил у порога. И сел ждать.
За окном шумел лес. Обычный лес, эльфийский, родной. Я знал каждую тропинку, каждое дерево, каждый ручей. Здесь я вырос. Здесь я впервые увидел, как восходит солнце над Этефлэймом. Здесь я почувствовал, что могу помогать людям. Что моё призвание — быть добрым. Теперь это всё кончилось.
За три дня ко мне никто не пришёл.
Никто не сказал: «Прощай, Ронак». Никто не пожелал удачи. Никто не принёс еды в дорогу. Я сидел один в своей хижине и слушал, как за стенками собираются эльфы. Слышал их голоса — злые, испуганные, отчаянные. Слышал, как плачут дети. Как старухи причитают над узлами, в которые пытаются упаковать всю свою жизнь.
И все эти голоса — они обвиняли меня.
Не старейшин, которые вынесли приговор. Не Совет, который мог бы заступиться, но не захотел. Меня. Только меня. Потому что так проще. Всегда проще ненавидеть одного, чем признать, что мир несправедлив.
Я закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Я не плакал. Я уже не мог плакать. Внутри была пустота — холодная, серая, как небо над лесом А́ллед.
На третью ночь ко мне пришёл Леший.
Я услышал его шаги — мягкие, почти беззвучные, но земля под ногами вздыхала, когда он ступал. Он вошёл без стука. Присел на край моей кровати, сложил руки на коленях. Он долго молчал, как и я.
— Тяжёлый день, — сказал он наконец. Голос низкий, шершавый, как кора старого дуба.
— Все дни теперь тяжёлые, — ответил я. — И все ночи.
— Знаю, — Леший вздохнул. — Я видел, как они собираются. Как проклинают тебя. Как плюют вслед.
— Ты видел? — я поднял голову.
— Я вижу всё, что происходит в лесу. Это моя работа.
Мы помолчали. За окном кто-то крикнул — зло, отрывисто. Грохнула телега. Заплакал ребёнок.
— Ты веришь мне? — спросил я. — Что я не хотел этого? Что я просто… ошибся?
Леший посмотрел на меня. Глаза его — два тёмных омута — были спокойными.
— Верю, — сказал он просто. — Я видел тебя, Ронак. Когда ты лечил людей. Когда нёс ребёнка через полмира. Когда разговаривал с раненым вороном. В тебе нет зла. Только доброта. И глупость. Глупость бывает страшнее зла.
— Я не глупый, — возразил я.
— Глупый, — Леший покачал головой. — Ты думал, что мир станет лучше, если ты нарушишь запрет. Ты думал, что все поймут. Что увидят твои благие намерения. Но мир не понимает намерений, Ронак. Он видит только результаты.
— Я запечатал зеркало.
— Ты его разбудил. А запечатала древняя магия. Не ты.
Я замолчал. Он был прав. Я знал, что он прав. И от этого становилось ещё больнее.
— Что мне теперь делать? — спросил я.
— Вести их, — сказал Леший. — Ты привёл их к беде — ты и выведешь. В лес А́ллед. Там темно и холодно. Там нет еды и воды. Но вы эльфы. Вы выживете. Или нет.
— А ты? — я посмотрел на него. — Ты пойдёшь с нами?
Он покачал головой.
— Не могу. Лес не пускает. Я — его часть. Я останусь здесь. Буду помнить. И ждать.
— Чего?
— Когда вы вернётесь, — он улыбнулся. Улыбка была грустной, но тёплой. — Когда-нибудь. Не вы — ваши потомки. Они вернутся. И никто не вспомнит, что когда-то их изгнали.
— Ты в это веришь?
— Должен, — Леший встал. — Вера — единственное, что остаётся, когда всё потеряно.
Он протянул мне руку. Я взял. Ладонь его была шершавой, холодной, но живой.
— Прощай, Ронак, — сказал он. — Ты был хорошим эльфом. Мир не заслужил тебя. Но и ты не заслужил этого мира.
— Прощай, Леший, — сказал я. — Спасибо, что не плюнул.
Он усмехнулся. Развернулся. И вышел в ночь. Я остался один. Но теперь — чуть легче. Потому что хоть кто-то верил мне.
Утром четвёртого дня мы вышли. Все эльфы Этефлэйма. Старики и дети. Женщины с младенцами на руках. Мужчины, тащившие телеги с жалким скарбом. Никто не остался. Даже те, кто был болен — их несли на носилках, потому что бросить было нельзя. Я шёл впереди. Не потому, что меня выбрали. Потому что никто другой не хотел.
— Веди, — сказал мне Ти́рнан, и в его голосе было столько горечи, что она могла бы отравить реку. — Ты начал — ты и заканчивай.
Я повёл. Мы шли через лес — мой лес, который больше не был моим. Солнце светило ярко, но для нас оно погасло. Птицы пели, но мы их не слышали. Ветер нёс запах цветов, но мы чувствовали только гарь и пыль. И всю дорогу — всю долгую, бесконечную дорогу — я чувствовал их взгляды.
Неблагодарные. Ненавидящие. Проклинающие. Никто не сказал ни слова. Никто не плюнул — уже нет. Только смотрели. И в этих взглядах было всё.
— Из-за тебя, — говорили их глаза.
— Ты убил нас, — говорили их взгляды.
— Ты — проклятие, — говорили их лица.
Я шёл и смотрел прямо перед собой. Не оборачивался. Не плакал. Не просил прощения. Потому что понял — прощения не будет. Никогда. И внутри меня что-то начало черстветь. То, что раньше было мягким, горячим, живым, — оно сжималось, превращалось в камень. Я чувствовал, как доброта уходит — не сразу, не рывком, а по капле. Каждый проклятый взгляд выпивал из меня каплю. Каждый детский плач — ещё одну. Каждое «ты виноват», сказанное молчанием, — ещё.
Я больше не хотел помогать. Я хотел только одного — уйти. Увести их. И забыть. Но забыть нельзя.
На закате мы дошли до границы Этефлэйма. Дальше начинался лес А́ллед. Я никогда не был там, но знал — земля там серая, небо низкое, деревья чёрные и кривые. И тишина. Такая тишина, от которой закладывает уши. Я остановился на холме. Обернулся.
Сотни эльфов смотрели на меня. Усталые, грязные, измученные. Некоторые плакали. Некоторые сжимали кулаки. Некоторые держали детей так крепко, будто боялись, что их отнимут. Никто не улыбался.
Я хотел сказать что-то ободряющее. Что-то вроде: «Мы выживем. Мы построим новый дом. Мы не сдадимся». Но слова не пришли. Потому что я не верил в то, что собирался сказать.
— Идём, — сказал я просто. И шагнул в темноту.
За мной пошли. Молча. И только ветер — тот, что остался в Этефлэйме — донёс до меня последнее проклятие.
— Проклят ты, Ронак. И все, кто идёт за тобой.
Я не обернулся. Я уже не оборачивался.