Глава 6
(От лица Ронака)
Меня позвали через три дня. Я сидел в своей хижине, смотрел на обугленные кончики пальцев и ждал. Знал, что позовут. Знал, что не будет тишины. И не ошибся. Они пришли на закате. Трое старейшин — высокие, седые, в белых одеждах, расшитых серебром. За ними — толпа. Эльфы, которых я знал с детства. Которые улыбались мне. Которые звали меня «светлый Ронак», когда я приносил лекарства их детям.
Теперь они смотрели на меня иначе.
— Идём, — сказал старший. Его звали Эле́нор. Когда-то он учил меня читать руны. Теперь его голос был холоден, как зимний ручей.
— Я не сделал ничего плохого, — сказал я. Но сам не поверил своим словам.
Они не ответили. Только взяли под руки — вежливо, но твёрдо — и повели.
Совет собрался в Большом Зале. Там, где раньше пели на праздниках. Где мой дед играл на арфе, а моя мать танцевала так, что все замирали от восторга. Теперь зал был серым. Молчаливым. Полным глаз. Я стоял в центре. Один. Без защиты. Без друзей.
Их было много. Не только старейшины — все. Эльфы со всех концов Этефлэйма. Люди, гномы, даже один леший — старый хранитель леса, который молча сидел в углу и смотрел на происходящее тяжёлым, усталым взглядом. Я искал в глазах знакомых тепло. Нашёл только страх.
— Ронак, сын Эйлы, — голос Эле́нора разнёсся по залу, гулкий, как удар колокола. — Ты обвиняешься в том, что проник в Запретный Зал. Что коснулся зеркала, в котором заточена тьма. Что своими действиями подверг опасности всех жителей Этефлэйма.
— Я не…
— Что ты можешь сказать в своё оправдание?
Я сглотнул. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу.
— Я хотел помочь, — сказал я. И сам услышал, как жалко это звучит. — Зеркало трескалось. Тьма шевелилась. Я думал, если понять её природу, мы сможем…
— Ты не маг, — перебил меня другой старейшина, женщина с лицом, похожим на кору старого дуба. Её звали И́рма. Она никогда меня не любила. — Ты не воин. Ты — никто. У тебя не было права даже приближаться к Запретному Залу.
— Но я видел трещины, — возразил я. — Я слышал голос. Он звал меня. Он сказал, что вырвется сам, если…
— Голос? — Ирма усмехнулась. Её усмешка была острее кинжала. — Ты слышал голос? И пошёл на зов? Как собака на свист?
По залу прошёлся шёпот. Неодобрительный. Насмешливый.
Я почувствовал, как краснею. Как горят щёки. Как уши заливает жаром.
— Я хотел предотвратить беду, — сказал я, стараясь говорить твёрдо. — Если бы не сработала древняя защита, тьма вырвалась бы. А так — она запечатана. Я помог.
— Ты создал угрозу, — отрезал Эле́нор. — Которой не существовало, пока ты не сунул свой нос куда не следует.
— Она существовала! — я повысил голос. — Вы просто не хотели её замечать! Вы прятали головы в песок, как страусы, и надеялись, что всё рассосётся само!
Тишина. Такая тишина, что я услышал, как бьётся моё сердце. И как бьются сердца других. Быстро, испуганно.
— Ты смеешь учить нас? — спросил Эле́нор тихо.
— Я не учу, — я сбавил тон, поняв, что перегнул. — Я объясняю. Я не хотел зла. Я хотел добра.
— Дорога в ад вымощена добрыми намерениями, — сказал кто-то из толпы. Я не разглядел кто. Но голос был знакомым. Больно знакомым.
Я оглядел зал. Искал поддержки. Никто не смотрел мне в глаза. Эльфы, которых я лечил, отводили взгляды. Гном Бро́гин рассматривал свои сапоги. Даже те, с кем я делил хлеб, смотрели в пол.
— Вы же знаете меня, — сказал я почти шёпотом. — Я не чудовище. Я помогал вам. Спасал ваших детей. Лечил ваши раны. Разве это ничего не значит?
Молчание.
— Он прав, — сказал вдруг кто-то с задних рядов.
Я повернул голову. Молодой эльф, почти мальчик, смотрел на меня из-под чёлки. В его глазах — боль. И стыд.
— Ронак действительно помогал. Многим. Моей сестре. Он выходил её, когда она болела…
— Замолчи, — оборвал его Эле́нор. — Это не обсуждается. Дело не в его прошлых заслугах. Дело в том, что он поставил под угрозу всех нас.
— Я не ставил! — крикнул я. — Я запечатал зеркало!
— Ты его разбудил! — Ирма шагнула ко мне. Её голос дрожал от ярости. — Тьма знает о нас теперь. Она ждёт. Она ищет лазейки. Ты сам сказал — она говорила с тобой! Она знает твоё имя! А значит — скоро узнает и наши.
По залу прокатилась волна ужаса.
— Что же нам теперь делать? — спросила какая-то женщина. — Она придёт за нами?
— Нам нужно избавиться от источника заразы, — сказал Эле́нор, и его голос стал спокойным. Слишком спокойным. Как у палача, который уже выбрал жертву.
— Какой заразы? — я не понял.
— Твоей крови, Ронак. — Он посмотрел на меня холодно, безжалостно. — Тьма коснулась тебя. А значит — она коснулась и всех, кто носит твою кровь. Твоих потомков. Твоих родных. Всех, кто связан с тобой узами крови.
— Но у меня нет детей, — сказал я. — Я один. Вы наказываете тех, кого даже не существует.
— Тем лучше, — сказала Ирма. — Значит, ты уйдёшь один. И твоя линия прервётся.
— Это несправедливо, — сказал я. — Я не просил такой судьбы. Я хотел помочь.
— Справедливость? — Эле́нор усмехнулся. — Ты заговорил о справедливости? Ты, который выпустил тьму из зеркала? Ты, который поставил всех нас на грань гибели? Не тебе судить о справедливости, Ронак.
А потом произошло то, чего я не ожидал. Поднялся старый эльф из задних рядов. Его звали Ти́рнан. Я знал его — уважаемый мастер, мудрый, спокойный. Он никогда не участвовал в спорах.
— Эле́нор, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты сказал «всех, кто носит его кровь». Но мы все — дальние родственники. Мы все связаны с ним через поколения. Если ты изгоняешь его род — ты изгоняешь половину эльфов.
Тишина стала другой. Более тяжёлой.
Эле́нор медленно повернулся к Ти́рнану.
— Ты прав, — сказал он. — Поэтому мы изгоним всех.
Я не поверил своим ушам.
— Всех? — переспросил я.
— Всех эльфов, — сказал Эле́нор, и голос его стал громче, обращаясь к залу. — Посмотрите на них. На их высокомерие. На их самолюбование. На их веру в собственную исключительность. Именно эти качества привели Ронака к зеркалу. Именно они — корень зла. Мы изгоняем всех эльфов. Всех, кто носит в себе эту заразу. Кто был близок с Ронаком и считал его близким эльфом.
Зал взорвался. Крики, плач, возмущения. Эльфы вскакивали с мест. Люди и гномы отшатывались от них, как от прокажённых.
— Это безумие! — крикнул кто-то из эльфов. — Мы не виноваты!
— Вы виноваты, — холодно сказал Эле́нор. — Вы воспитали Ронака. Вы терпели его чудачества. Вы ставили его в пример. Это ваша кровь — горячая, непокорная, опасная. И пока вы рядом — тьма будет возвращаться.
— Куда вы нас изгоняете? — спросил другой эльф.
— В лес А́ллед, — сказал Эле́нор. — Пустынный лес на границе Этефлэйм. Там вы не сможете навредить другим.
— Там не выжить! — закричала женщина. — Там нет воды, нет дичи, нет трав!
— Вы эльфы, — усмехнулась Ирма. — Вы сильные. Вы справитесь. Или умрёте. Нам всё равно.
Я смотрел на происходящее и не верил своим глазам. Изгоняли не меня одного. Изгоняли всех. Стариков, женщин, детей, которые не сделали ничего плохого. Только за то, что они — мои родичи. Только за то, что в их жилах течёт та же кровь, что и в моих.
— Это из-за тебя, — прошипел кто-то рядом. Молодой эльф, с ненавистью глядя на меня. — Из-за твоей глупости мы все теперь прокляты.
— Я не знал, — сказал я. — Я не хотел…
— Ты всегда хотел быть героем, — бросил другой. — Дождался. Теперь ты герой. Только мы заплатим.
Я хотел ответить. Хотел крикнуть, что я просто пытался помочь. Что я не знал, что всё обернётся так. Что я не просил их страдать. Но слова застряли в горле.
Потому что они были правы. Это из-за меня. Из-за моего желания помочь. Из-за моей веры, что я могу изменить мир к лучшему. Мир изменился. Только не к лучшему.
— Совет постановляет, — голос Эле́нора перекрыл шум. — Все эльфы, все, кто связан кровным родством с Ронаком, а значит —почти все эльфы без исключения, изгоняются из Этефлэйма. Вам даётся три дня, чтобы собраться. На четвёртый — вы должны быть за пределами нашей земли. Лес А́ллед — ваше новое жилище. Навсегда.
— А если мы откажемся? — спросил кто-то.
— Тогда вы умрёте здесь, — спокойно сказал Эле́нор. — Сегодня.
Я смотрел на лица своих родичей. На их ужас. На их боль. На их ненависть — ко мне. И я понял, что хуже изгнания может быть только одно — знать, что ты втянул в него невиновных.
— Простите меня, — прошептал я. — Я правда не хотел.
Никто не ответил. В зале стоял гул голосов, плач детей, крики женщин. Эльфы хватали друг друга за руки, пытались сплотиться. Кто-то рвался к выходу, чтобы бежать, собирать вещи. Кто-то стоял столбом, не веря. А я стоял в центре, и чувствовал, как мир рушится вокруг.
— Ты доволен? — спросил меня Ти́рнан. Его голос был сухим, безжизненным. — Ты хотел помочь. Ты помог. Теперь мы все умрём в А́лледе.
— Я не знал, — повторил я, но это звучало оправданием. А оправдания никому не нужны, когда приговор уже вынесен.
— Уходи, — сказал Ти́рнан. — Уходи, Ронак. Подальше от меня. Я не хочу видеть твоё лицо.
Я повернулся и пошёл к выходу. На пороге я услышал голос. Тихий, старческий, скорбный. Я обернулся.
Ле́ший. Старый хранитель леса. Тот, кого я видел редко, но всегда чувствовал его присутствие — как чувствуют дыхание земли под ногами.
Он сидел в углу, на корточках, и смотрел на меня. Его лицо — морщинистое, с глазами, похожими на два омута, — выражало только одно.
Печаль.
— Ты сделал ошибку, Ронак, — сказал он. — Но расплачиваются за неё все. Так устроен мир. Сильные наказывают слабых. А слабые выживают. Или нет.
Он вздохнул. Тяжело, так, что, казалось, весь лес вздохнул вместе с ним.
— Я видел много советов, — сказал он. — И много приговоров. Этот — самый страшный. Не потому, что он жесток. А потому, что он бесполезен. Вы изгоняете невиновных. И это вернётся к вам. Когда-нибудь. Обязательно.
Больше он не сказал ничего. Я вышел.
Лес А́ллед встретил меня через три дня. Но я шёл не один. За мной шли сотни эльфов. Старики, женщины, дети. С узлами, с тележками, с плачем и проклятиями. Меня не проклинали. Уже нет. Все поняли, что проклятия не помогут. Шли молча. Смотрели под ноги. И никто не смотрел на меня.
Чёрные деревья. Серая земля. Небо — низкое, тяжёлое, как крышка гроба. Ни птиц. Ни зверей. Ни ветра. Я шёл впереди и думал о том, что мои дети — если они когда-нибудь родятся — никогда не увидят цветущих садов Этефлэйма. Никогда не услышат эльфийских песен. Никогда не будут любимы теми, кто остался за невидимой стеной изгнания.
Я проклял их. Ещё до того, как они родились. Но я проклял не только их. Я проклял всех, кто шёл за мной.
— Простите меня, — сказал я в пустоту.
Лес А́ллед промолчал. Он умел только молчать.