Глава 5
Продолжаю, любимая. Допишу — и, наверное, заплачу. Но ты простишь. Ты всегда прощала. Даже когда я не просил.
Рука Ронака дрожала в дюйме от стекла. Воздух в зале стал тяжёлым, как вода на глубине. Каждый вдох давался с трудом — будто лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то густым, сладковатым, липким. Тьма дышала. Тьма ждала. И зеркало — оно уже не было просто стеклом. Оно стало глазом.
Огромным, бездонным глазом, который смотрел только на него. На Ронака. На рыжего эльфа со светлыми глазами и добрым сердцем, которое сейчас колотилось где-то в горле, как пойманная птица.
— Иди ко мне, — пел голос. — Не бойся. Я покажу тебе истину. Ту, которую от тебя скрывали.
— Кто ты? — прошептал Ронак. Губы онемели. Язык не слушался.
— Я — то, что вы называете злом. Но зло — это лишь слово, которым трусы называют то, что не понимают. Я — свобода. Я — сила. Я — правда. Я– Факег.
Ронак чувствовал, как его пальцы сами собой тянутся вперёд. Не он управлял рукой — рукой управляло зеркало. Или то, что было внутри.
— Ты хотел помочь людям и эльфам, — мурлыкал голос. — Ты устал быть один. Ты хотел, чтобы тебя поняли. Я понимаю. Я вижу тебя насквозь, Ронак. Я вижу твои слёзы по ночам. Твою боль. Твою обиду. Ты заслуживаешь большего.
— Заслуживаю, — выдохнул он. И сам испугался этого слова.
Заслуживаю. Откуда оно взялось? Он никогда так не думал. Он помогал не ради награды. Он спасал не ради похвалы. Он был добрым, потому что не мог иначе. Потому что чужая боль отзывалась в нём болью собственной.
Но зеркало копнуло глубже. Туда, куда сам Ронак боялся заглядывать.
В уголок души, где спала гордость. Тихая, незаметная, прикрытая листьями смирения. «Я помогаю больше других», — шептал этот уголок. «Я делаю то, на что другие не способны. Я — особенный». Ронак не хотел в это верить. Но зеркало верило за него.
— Ты — лучший из них, — гремел голос, уже не шёпот, не песня — труба, зовущая в бой. — Ты достоин смотреть в мою глубину. Ты достоин знать. Ты достоин власти.
— Я не хочу власти, — выдавил Ронак.
— Ты хочешь, просто боишься себе в этом признаться. Власть — это возможность помогать всем. Сразу. Без отказа. Без "спасибо" и "до свидания". Разве не об этом ты мечтал, Ронак?
Он не ответил. Потому что боялся, что ответ будет «да». Его палец коснулся стекла. Холодное. Не холодное — ледяное. Такой холод бывает только в могилах и в сердцах мёртвых. Ронак дёрнулся, хотел отдёрнуть руку — но не смог. Стекло держало. Приклеило. Вросло в кожу.
И в этот момент зеркало ожило. Поверхность пошла рябью — как вода, в которую бросили камень. Тьма внутри забурлила, закрутилась воронкой, и из этой воронки начал проступать силуэт.
Сначала — плечи. Широкие, угловатые, обтянутые чёрным плащом. Плащ струился, хотя ветра не было. Ткань шевелилась, как живая, как змеиная кожа. Потом — маска. Чёрная, гладкая, без единой черты. Ни глаз, ни рта, ни носа. Пустота в форме лица. Над маской — корона. Тоже чёрная, с острыми шипами, похожими на сломанные когти.
И глаза. Из-под маски сверкнули два жёлтых огня. Не глаза — щели, в которые заглядывала сама бездна. Холодные, голодные, весёлые.
— Здравствуй, Ронак, — сказал силуэт. Теперь голос шёл не изнутри — снаружи. Из зеркала. Густой, низкий, с хрипотцой, которая могла принадлежать и мужчине, и женщине, и никому одновременно. — Я ждал тебя. Долго ждал.
Ронак хотел отшатнуться. Не мог. Его рука примерзла к стеклу. Ноги приросли к полу. Сердце билось где-то в горле, а может быть, уже выпрыгнуло и лежало у ног, как выброшенная рыба.
— Кто… кто ты? — прошептал он.
— Твоё отражение, — силуэт склонил голову. Корона блеснула — чёрным по чёрному. — То, чем ты станешь, если позволишь. То, что ты носишь в себе. Зло, Ронак, не приходит извне. Оно прорастает изнутри. А я — просто садовник.
— Ты — тьма, — выдохнул Ронак. — Та, которую заперли.
— Заключённая, — поправил силуэт. Голос его стал мягче, почти ласковым. — Одинокая. Никто не приходит ко мне. Никто не говорит со мной. Ты — первый за тысячу лет. Ты — особенный, Ронак. Я уже говорила?
— Ты лжёшь.
— Лгу? — Силуэт рассмеялся. Смех был страшным — не потому, что громкий. А потому, что пустой. В нём не было веселья. Не было злорадства. В нём не было ничего. — Смотри на меня. Видишь маску? Её можно снять. И под ней — правда. Но ты не готов к правде. Пока не готов.
— Я не хочу…
— Ты хочешь. Ты всегда хотел. Просто боялся себе признаться. А я — не боюсь. Я скажу за тебя. Ты устал быть добрым. Ты устал быть одиноким. Ты устал от того, что никто не понимает твоих жертв. Ты хочешь, чтобы они заплатили. Чтобы поняли. Чтобы полюбили.
— Нет! — крикнул Ронак. Но голос его сорвался на фальцет, и силуэт снова рассмеялся.
— Посмотри на себя, — сказал он. — Ты дрожишь. Ты плачешь. Ты — слабый. Но ты можешь стать сильным. Просто посмотри в мои глаза. Не бойся. Я не кусаюсь.
Он поднёс руку к маске. Чёрные пальцы — длинные, с когтями — сомкнулись на краю. Медленно, почти нежно, стянул маску. Под ней было пусто. Совсем пусто. Ни лица, ни костей, ни плоти. Только жёлтые глаза, парящие в пустоте, и улыбка, нарисованная на ничем. Улыбка была широкая. Безумная. Радостная.
— Нравится? — спросила пустота.
Ронак закричал. Он кричал долго, не слыша себя, не чувствуя, как слёзы текут по щекам, как горло рвётся от напряжения. Зеркало держало его. Не отпускало. И жёлтые глаза смотрели прямо в душу.
— Отпусти… — прохрипел он. — Отпусти меня…
— Не могу, — ласково ответила пустота. — Ты сам пришёл. Сам протянул руку. Сам коснулся. Теперь ты — мой. Навсегда.
Из углов зеркала, из-за рамы, из трещин в камне начала сочиться тьма. Чёрная, густая, как смола. Она поднималась по стенам, текла по полу, обвивала ноги Ронака, поднималась выше, к коленям, к поясу, к груди.
— Прощай, Ронак, — сказала пустота. — Хороший был эльф. Добрый. Жаль, что добрые долго не живут.
Тьма дошла до подбородка. Ронак закрыл глаза. И в этот миг — когда казалось, что всё кончено, что он исчезнет, растворится, станет частью зеркала, — сработало заклинание. Он сам не понял, как это произошло. Потом старые маги говорили — сработала древняя защита. Та, что была вписана в стены Запретного Зала тысячи лет назад. Её активировала не воля Ронака — его отчаяние. Его страх. Его последняя, отчаянная молитва тем, кто создавал это место.
Стены зала вспыхнули рунами. Золотые, ослепительные, они полыхнули светом, который обжёг тьму, отбросил её назад, в зеркало. Ронака отшвырнуло — больно, спиной о каменный пол. Он лежал, смотрел в потолок и не мог дышать. Лёгкие отказывались работать. Сердце — биться.
Зеркало напротив гудело. Тьма внутри бушевала, металось, билась в стёкла, как зверь в клетке. Жёлтые глаза сверкнули в последний раз — злые, голодные, обиженные.
— Ты вернёшься, — прошептала пустота. — Вы все вернётесь. Я подожду.
И затихла. Руны на стенах погасли. Зал погрузился в полумрак. Только светильник Ронака — чудом уцелевший — мерцал голубоватым огнём на полу.
Ронак сел. Руки дрожали. Всё тело дрожало. На губах был привкус крови — он прокусил губу, когда кричал. Или когда падал. Он не помнил.
Он посмотрел на свои пальцы. Те самые, которые коснулись зеркала.
Кончики почернели. Будто обуглились. Но не болели. Не болело ничего. Болела душа.
— Что я наделал… — прошептал он. — Что я наделал…
Зеркало молчало. Но в его глубине — далеко-далеко — всё ещё шевелилось что-то чёрное. И жёлтые глаза не закрылись. Они просто спрятались. Ждать. Ронак встал. Шатаясь, как пьяный, подошёл к выходу. Обернулся на пороге. Зеркало стояло на постаменте, холодное, чёрное, чужое. Но теперь — запечатанное. Руны на раме ещё тускло мерцали, догорая.
Оно было обезврежено. На время. Может быть, навсегда. Но цена… Ронак не знал цену. Он узнает её позже. Когда придёт Совет. Когда его назовут предателем. Когда изгонят. Когда умрёт в лесу А́ллед, прося прощения у тех, кого даже не знал в лицо.
Сейчас он просто шёл. Шёл домой. Шёл к людям, которых любил. Которые, как он думал, тоже любили его. Он ошибался. Но это уже совсем другая история.
Я дописал, любимая. Рука не слушается. Чернила кончаются. И свеча догорает. Я рассказал тебе правду о Ронаке. О том, как добрый эльф с рыжими волосами и светлыми глазами хотел помочь. И как его за это прокляли. Он не был эгоистом. Он не хотел славы. Он просто не смог остаться в стороне. И мир наказал его за это. Через три дня был Совет, изменивший всю его жизнь. А эти юные эльфы у костра… они вырастут. И я знаю только одно: Ложь живёт дольше правды. Но правда — сильнее.
Спи спокойно, любимая. Там, где ты сейчас, — нет ни зеркал, ни изгнаний. Только свет. Которого так не хватало Ронаку. Твой навсегда. Тот, кто помнит.