Глава 4
Продолжаю, любимая. Прости, что заставил ждать. Эти воспоминания — как старая рана: ковыряешь, а она всё болит и болит. Но я обещал себе — и тебе — написать правду. Допишу. Ронак ушёл на рассвете.
Никто не видел, как он выскользнул из дома. Никто не слышал его шагов — он умел ходить тихо, когда хотел. Лес в тот час был серым, молчаливым, будто тоже знал, что происходит что-то непоправимое.
Он не взял с собой ничего, кроме маленького мешочка с травами и старого кинжала, который не пригодился ему ни разу за всю жизнь. Ронак не верил в оружие. Он верил в слова. И в руки, которые умеют лечить.
Путь к Запретному Залу занял два дня.
Он шёл не напрямик — петлял, прятался, хотя в этом не было нужды. В те времена никто не охранял дорогу к зеркалу. Оно было забыто. Оставлено. Как старая могила, на которую перестали класть цветы.
Люди обходили эти места стороной. Даже эльфы, которые помнили легенды, не заглядывали сюда. Слишком тяжёлая была память. Слишком страшное предчувствие. Но Ронак шёл.
Я думаю, он сам не до конца понимал, зачем идёт. Ноги несли его сами. Сердце стучало ровно, спокойно — так стучит сердце у того, кто смирился с судьбой. Или у того, кто ещё не понял, что шагает в пропасть.
Лес менялся по мере приближения.
Сначала — привычные эльфийские чащи: дубы, клёны, папоротники в рост человека. Потом — берёзы с белой, как кость, корой. Потом — голые скалы, поросшие мхом. А потом — земля стала чёрной. Чёрной, как сажа. Как уголь. Как зола после большого пожара. Ни травинки. Ни птицы. Ни звука.
Тишина стояла такая, что Ронак слышал биение собственной крови в ушах. Он не остановился. Зачем? Он уже переступил черту, которую никто не переступал веками. Он уже был — неважно, кем. Глупцом. Героем. Жертвой. Обратной дороги не было. Он чувствовал это кожей.
На второй день, когда солнце уже клонилось к закату, он увидел дверь.
Она была высечена прямо в скале. Огромная, серая, с рунами, которые никто не читал уже тысячу лет. Ронак знал этот язык — его учили в детстве, как мёртвый, как забытый, — и прочёл:
«Здесь спит то, что не должно проснуться. Здесь стоит то, на что нельзя смотреть. Если ты читаешь это — поверни назад. Если не повернёшь — не говори, что тебя не предупреждали».
Ронак прочёл. Улыбнулся — невесело, одними губами. И толкнул дверь. Она поддалась удивительно легко. Без скрипа. Без стона. Как будто ждала. Как будто кто-то с той стороны давно отворил все замки и только притворялся, что они заперты.
За дверью был коридор. Длинный, узкий, вырубленный в скале. Сырой. Холодный. Пахло плесенью, старым камнем и ещё чем-то сладковатым, приторным — запахом, который бывает у могил, если открыть их через много лет после похорон. Ронак зажёг светильник. Маленький, эльфийский, с голубоватым пламенем, которое не гаснет под землёй.
И пошёл. Он шёл долго. Может быть, час. Может быть, вечность. Время под землёй течёт иначе — оно не бежит, не ползёт, оно просто стоит, как вода в затхлом пруду.
И всё это время он слышал голос. Сначала — шёпот. Тонкий, далёкий, как комар над ухом. Ронак отмахивался, думал — показалось. Тишина здесь давила, и мозг мог рождать любые звуки, лишь бы не сходить с ума. Но шёпот становился громче.
— Ронак...
Он остановился. Прислушался.
— Рона-а-ак...
Голос был сладким. Слишком сладким. Медовым. Он лился прямо в уши, обволакивал, ласкал. В нём не было угрозы. В нём было — приглашение.
— Ты пришёл... Мы ждали тебя...
Ронак сжал кинжал, хотя понимал — железо не поможет. Слова не помогут. Ничего не поможет. Он уже был внутри. Он уже сделал выбор. Оставалось только идти вперёд.
— Ты не такой, как другие, — пел голос. — Не такой, как эти трусливые эльфы, которые прячутся по домам. Ты — особенный. Ты — смелый. Ты — тот, кто не боится смотреть правде в глаза.
Ронак шёл быстрее. Светильник дрожал в его руке. Тени плясали по стенам — не от огня, от чего-то другого.
— Ты помогал людям. Ты лечил зверей. Ты спасал чужих детей. Ты — добрый. Ты — лучший. Ты достоин знать.
— Замолчи, — прошептал Ронак. Но голос не замолчал.
— Тебя не понимают. Тебя боятся. Твои рыжие волосы пугают их. Твои светлые глаза — как обвинение. Им стыдно смотреть на тебя, потому что ты — свет, а они — тьма. Но я понимаю. Я вижу тебя настоящего.
Ронак почти бежал теперь. Коридор кончался. Впереди мерцало что-то серое, плоское, огромное. Зеркало. Он не видел его — пока не видел. Но знал, что оно там. Ждёт.
— Ты пришёл не зря, — голос стал громче, увереннее, почти торжествующим. — Ты узнаешь правду. Ты увидишь то, что скрыто от других. И ты станешь...
Ронак выскочил в зал. И замер. Зал был круглым, без окон, без дверей — только та, из которой он пришёл. В центре, на каменном постаменте, стояло зеркало. Оно было красивым. Страшная красота — как у хищника перед прыжком, как у бездны, которая манит и пугает одновременно.
Рама — чёрное дерево, покрытое рунами, которые горели красным. Стекло — тёмное, мутное, но глубина в нём чувствовалась. Бесконечная. Холодная. И в этой глубине что-то шевелилось. Ронак смотрел на зеркало. Зеркало смотрело на него.
Голос теперь звучал не снаружи — внутри. В голове. В сердце. В каждой клетке его тела.
— Какой ты красивый, Ронак. Какой светлый. Какой чистый. Ты не похож на них. Ты лучше. Ты — избранный.
Он не верил. Часть его — та, что ещё оставалась собой, — кричала: «Беги! Это ловушка!» Но ноги не слушались.
— Подойди ближе. Не бойся. Я не укушу. Я покажу тебе правду. Только тебе. Потому что ты — достоин.
Ронак сделал шаг. Потом ещё один.
Его отражение в тёмном стекле — размытое, нечёткое — шевельнулось. Или не его? Или кого-то другого, кто стоял за стеклом и ждал тысячи лет?
— Ты — герой, Ронак, — пело зеркало. — Герои не слушают трусов. Герои идут вперёд. Герои открывают то, что другие прячут.
— Я не герой, — прошептал он. — Я просто хочу помочь.
— Вот именно. Помочь. Разве не для этого ты здесь? Чтобы помочь? Чтобы спасти? Чтобы наконец кто-то сказал тебе спасибо по-настоящему, а не эти жалкие благодарности от людей, которые забудут тебя через неделю?
Ронак замер в трёх шагах от зеркала.
Стекло было совсем близко. Он видел в нём себя — рыжие волосы, светлые глаза, бледное лицо. И ещё — что-то позади. Кого-то, кто стоял у него за спиной и улыбался. Он обернулся. Никого. Только стены. Только тени. Только пустота. А когда повернулся обратно — зеркало изменилось. Его отражение улыбалось. Но он не улыбался.
— Подойди, — прошептал голос. — Протяни руку. Коснись. Ты же хотел понять? Так пойми. Так узнай. Так стань тем, кем должен быть.
Ронак поднял руку. Пальцы дрожали.
Он знал, что это — последний шаг. Знак, за которым нет возврата. Но он сделал его. Потому что кто-то должен был. Потому что он устал быть один. Потому что зеркало сказало ему то, чего он не слышал никогда: «Ты — хороший. Ты — молодец. Ты — достоин». И он поверил.
Здесь я прервусь, любимая. Потому что дальше — самое страшное. Не для меня — для него. Я помню, как дед рассказывал, что в тот миг, когда пальцы Ронака коснулись стекла, в мире что-то переломилось. Как кость. Как судьба. Я напишу завтра. Если смогу.