Глава 3
(От лица Ронака)
Я не сплю уже третью ночь. Луна висит над Этефлэймом круглая, жёлтая, как старое эльфийское золото. Я лежу на спине, смотрю в потолок и считаю трещины на балке. Двенадцать. Тринадцать. Семнадцать. Сбиваюсь, начинаю заново.
В доме тихо. Только ветер за окном воет — по-осеннему тоскливо, протяжно. Где-то в лесу ухнула сова. Где-то — заплакал ребенок, и мать запела колыбельную, низким, усталым голосом. А я не сплю.
Потому что внутри меня — шум. Не слышный никому, кроме меня. Гулкий, тяжёлый, как камни, которые перекатываются в пустом колодце. Я знаю, что это.
Это решение. Оно ещё не принято. Оно лежит где-то между сердцем и горлом, как рыбья кость, которую не проглотить и не выплюнуть. Каждую ночь я говорю себе: «Нет. Не нужно. Ты не герой. Ты никто. Успокойся, ложись спать, и утро вечера мудренее».
Каждое утро я просыпаюсь с одной и той же мыслью: «А если никто не решится, кроме меня?» Я не хочу быть особенным. Слышишь, мир? Я не просил рыжих волос, которые бросаются в глаза, как факел в ночи. Не просил светлых глаз — прозрачных, как вода, в которых, говорят, «видно всё, что у меня внутри». Не просил этой дурацкой привычки лезть туда, где больно, и пытаться сделать легче.
Я просто хотел жить. Помогать. Любить. Но любовь — она для других. Для тех, кто умеет быть рядом, когда нужно. А я? Я вечно где-то далеко. Лечу раненых зверей. Спасаю чужих детей. Сижу у постелей стариков, которые называют меня «светлый эльф» и крестятся, когда я ухожу.
И возвращаюсь — в пустой дом. Никто не ждёт меня с ужином. Никто не спросит: «Ты сегодня устал, Ронак?». Никто не посмотрит на меня так, чтобы я почувствовал себя нужным. Не героем. Не спасителем. Я — эльф, а чувствую себя чужим среди своих.
Потому что я слишком добрый, говорят одни. Потому что слишком наивный, шепчут вторые. Потому что рыжий, молчат третьи, и в их молчании — больше осуждения, чем в любых словах. Я стараюсь не обращать внимания. Я улыбаюсь. Я помогаю. Я дарю тепло, даже когда сам замёрз до костей. Но ночью, когда луна висит над лесом, а в доме никого, — ночью я позволяю себе быть слабым. Я позволяю себе бояться.
Я думаю о зеркале почти постоянно.
Это началось не вчера. Не тогда, когда я стоял под дождём и слушал старейшин. Это началось раньше. Гораздо раньше. Может быть, в тот день, когда я впервые услышал легенду о том, как зло заперли в стекле. Мне было лет сто — совсем ребёнок по нашим меркам. Я сидел на коленях у деда, а он рассказывал:
«Было время, когда тьма ходила по Этефлэйму свободно, как ветер. Она проникала в сердца, шептала в уши, заставляла брата убивать брата. А потом пришли мудрецы — из разных рас, вместе, — и они запечатали тьму в зеркале. Глубоко. Под семью замками. Под девятью заклятиями. И с тех пор зло спит. Тихо. Почти не дышит».
Я тогда спросил: «А что будет, если кто-то откроет зеркало?» Дед помолчал. Погладил меня по голове своей сухой, тёплой ладонью. «Никто не откроет, Ронак. Потому что все знают — нельзя».
— «А если всё-таки? — не унимался я. — Если кто-то случайно? Или… или захочет посмотреть, что внутри?»
Дед посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — старых, мудрых, цвета осеннего мёда — я прочитал что-то, чего не понял тогда.
Страх. «Тогда, — сказал он тихо, — этот кто-то погубит всех нас. И себя в первую очередь».
Я запомнил эти слова. Я помню их до сих пор. И каждую ночь они приходят ко мне, как привидения, и садятся на край постели, и смотрят. «Не делай этого, — шепчут они. — Не ходи. Ты ничего не изменишь».
Но другая часть меня — та, что живёт под сердцем и называется, наверное, совестью, — шепчет другое: «А если изменишь? А если никто, кроме тебя, не видит, что зеркало трескается? А если старейшины просто боятся? А если тьма вырвется сама, без твоей помощи, и тогда будет поздно?»
Я встаю с постели. Подхожу к окну. Луна теперь скрылась за облаками. Лес чёрен, как чернила. Где-то там, в глубине, за семью холмами, под землёй, в Запретном Зале, стоит это зеркало. Стоит и ждёт. Я не знаю, чего оно ждёт. Может быть, своего часа. Может быть, глупца. Может быть, меня.
Я пытался говорить с другими. С Терми́лом — старым библиотекарем, который знает больше, чем говорит. Он отмахнулся: «Не лезь, Ронак. Не твоего ума дело»..С Ли́ннэ — целительницей, которая лечила меня, когда я приносил чужую боль в своём теле. Она посмотрела на меня своими тёмными, глубокими глазами и сказала: «Ты слишком много берёшь на себя, мальчик. Остановись».
С Э́ртаном — другом детства, с которым мы лазили по деревьям и воровали яблоки из чужих садов. Он просто рассмеялся: «Ронак, ты серьёзно? Зеркало? Ты хочешь стать героем? Брось. Герои гибнут первыми».
Никто не понял. Никто не сказал: «Да, это страшно. Да, это опасно. Но если ты чувствуешь, что должен — иди». Никто не сказал: «Я пойду с тобой». Я — один.
Всегда один. Даже когда вокруг эльфы, люди. Даже когда меня благодарят и обнимают. Даже когда старухи в человеческих деревнях крестятся и называют «светлым эльфом». Одиночество — это не когда никого нет рядом. Это когда никто не понимает, зачем ты делаешь то, что делаешь. И ты сам не до конца понимаешь.
Я сажусь на пол, скрестив ноги. Закрываю глаза. Внутри меня — два голоса. Первый, спокойный и холодный, говорит: «Ты не обязан. Ты никто. Ты просто эльф с рыжими волосами, который умеет лечить лихорадку и разговаривать с воронами. Ты не спаситель мира. Ты даже не воин. Останься дома. Живи. Помогай тем, кто рядом. Это уже много».
Второй голос — тихий, горячий, почти шёпот: «А если ты единственный, кто видит трещину? Единственный, кто не боится? Единственный, кто готов заплатить цену, чтобы другие спали спокойно?» Я открываю глаза.
. На ладони — маленький шрам, который остался от того раза, когда я вытаскивал занозу из лапы медведя. Медведь не напал. Он смотрел на меня мутными глазами и лизал мою руку, когда я закончил. Звери чувствуют доброту. Почему эльфы — нет?
Я принимаю решение не сегодня. Я принимаю его каждую ночь — и каждое утро отменяю. Но сегодня — сегодня что-то изменилось. Когда я стоял у окна и смотрел на чёрный лес, мне показалось — или показалось? — что оттуда, из глубины, из-под земли, из Запретного Зала, пришёл звук.
Тонкий. Протяжный. Как плач. Я не знаю, плакало зеркало или тьма внутри него. Я не знаю, звало ли оно меня или предупреждало: «Не подходи». Но я знаю одно. Если завтра я не пойду — я никогда себе этого не прощу.
Если пойду — тоже. Разница только в том, кто пострадает. Если я останусь — пострадают все. Если пойду — может быть, только я. Я умею платить. Я всегда умел.
Луна вышла из-за облаков. В её свете мои руки кажутся белыми, почти прозрачными. Вены — голубыми нитями. Я смотрю на свои руки. Они лечили. Они строили. Они гладили по головам чужих детей. Завтра они, возможно, прикоснутся к тому, что нельзя трогать. Я очень боюсь. Но я пойду. Потому что кто-то должен. И больше некому.
Я ложусь на кровать. Засыпаю — с одной мыслью, которая тяжёлым камнем ложится на грудь: «Завтра всё изменится. Хорошо или плохо — неважно. Главное — навсегда ли?» Я не знаю ответа. И никто не знает. Даже старые мудрецы, которые сидят в своих домах и уверяют, что «всё под контролем».
Мир — это падающая звезда, а мы — те, кто на ней живёт. И у нас нет выбора: либо сгореть, либо научиться лететь. Я попробую лететь. Даже если никто не полетит рядом.