Глава 2
Продолжаю, любимая. Ты должна понять — Ронак не искал зеркала. Он вообще не думал о нём. В те дни его сердце было занято другим — живым, тёплым, настоящим. Он просто шёл через Этефлэйм, как ходил всегда: без карты, без цели, туда, где пахло бедой.
И беда нашла его сама.
Это случилось поздней осенью. Дожди лили уже вторую неделю. Этефлэймские леса почернели, ручьи вздулись, тропы раскисли. Даже эльфы, привычные к любой погоде, сидели по домам и грелись у очагов. Но Ронак не мог сидеть. Какая-то неведомая сила толкала его вперёд — через мокрые папоротники, через лужи, через холодный туман, который расстилался по земле.
Он шёл три дня. На четвёртый вышел к человеческой деревне. Не к той, где его знали и любили, — к дальней, забытой, которую даже на картах не значили. Три десятка домов, покосившийся колодец, церквушка с облупившимся крестом.
И ни одного человека на улице. Ронак постучал в первую дверь. Никто не открыл. Во вторую — молчание. В третью — скрип, щелчок засова, и в щель выглянул старик. Лицо — как печёное яблоко. Глаза — белые, с красными прожилками. Руки трясутся.
— Уходи, — сказал старик. — Уходи, нечисть. У нас горе.
— Я не нечисть, — Ронак говорил тихо, чтобы не напугать. — Я эльф. Я хочу помочь. Что случилось?
Старик долго смотрел на него. На рыжие волосы. На светлые глаза. На длинные уши, которые Ронак не прятал — ему нечего было стыдиться.
— Внук мой, — прошептал старик наконец. — Лихорадка. Третий день. Лекарь из соседней деревни не пошёл — дожди, говорит, дороги размыло. А мы… мы умираем.
Ронак не стал ждать приглашения. Он шагнул внутрь — мимо старика, который не успел и охнуть, — прошёл в комнату, где на соломенном тюфяке лежал мальчик. Человеческих лет пяти. Белый как мел. Губы синие. Дыхание — хриплое, редкое. Он знал эту болезнь. У эльфов она называлась серебряной смертью — потому что тело становится белым, как серебро, а потом чернеет. У людей — просто лихорадка. Но исход один.
— Воды, — сказал Ронак, развязывая мешок. — И чистых тряпок. Быстро.
Старик бросился выполнять. А Ронак сел на колени рядом с мальчиком, положил руки ему на грудь и закрыл глаза. Он не был целителем. Не в том смысле, в котором эльфы учатся травам и заклинаниям. Он просто чувствовал. Чувствовал боль чужого тела так, будто она была его собственной. И мог — немного, совсем чуть-чуть — забирать её себе.
Он забирал. Часами. Пока пот не заливал глаза, пока руки не начинало сводить судорогой, пока перед глазами не поплыли чёрные круги. Мальчик задышал ровнее. Синева стала уходить с губ. Ронак откинулся на пятки, выдохнул.
— Будет жить, — сказал он. И улыбнулся.
Старик заплакал. Упал перед ним на колени, хватал за руки, целовал пальцы — чёрные, обожжённые чужой болезнью.
— Спаситель, — бормотал он. — Ты — спаситель, посланный небесами.
Ронак мягко высвободил руки.
— Я — не посланный, — сказал он. — Я просто проходил мимо. Ты бы сделал то же самое.
— Не сделал бы, — всхлипнул старик. — Я старый, трусливый. Я бы сидел и ждал смерти.
— Вот видишь, — Ронак встал, шатнулся, схватился за стену. — Значит, я не зря пришёл.
Он остался в деревне на три дня.
Проверил других больных — их было пятеро. Всем помог. Кому — травами, кому — теплом своих рук, кому — просто добрым словом, которое иногда лечит лучше любого зелья. Люди сначала сторонились. Эльф в их глуши — событие небывалое. Но Ронак не обижался. Он ел с ними за одним столом, пил их кислое вино, слушал их песни — грубые, нестройные, но честные. К концу третьего дня его уже звали по имени. Обнимали. Плакали.
— Оставайся, — сказал старик, тот самый, чей внук выжил. — Живи с нами. Мы тебе дом построим, лучше нашего.
— Не могу, — Ронак покачал головой. — Меня ждут другие.
— Кто?
— Не знаю, — он улыбнулся своей светлой улыбкой. — Но они меня ждут. Я чувствую.
На четвёртый день он ушёл. Люди высыпали на улицу, махали вслед, кричали: «Возвращайся, Ронак! Мы тебя не забудем!» Дети бежали за ним до самого леса, пока старейшина не вернул их окриком. Он ушёл, любимая. Ушёл с лёгким сердцем. И даже не знал, что его ждёт впереди.
А ждала его дорога домой. В эльфийские земли. Туда, где его не видели почти две луны. Он вернулся уставший, грязный, но счастливый. И первым, кого встретил, был старый эльф-библиотекарь Те́рмил — сутулый, с длинной белой бородой и вечно недовольным лицом.
— Ронак, — сказал Термил, когда увидел его. — Ты где пропадал?
— Людей лечил, — Ронак скинул плащ на лавку. — Там была лихорадка. Я помог.
— Помог, — Термил скривился. — Много ты понимаешь. Люди — они благодарны сегодня, а завтра забудут. Или хуже — придут с факелами.
— Не все, — возразил Ронак мягко. — Есть среди них добрые. Я видел.
— Ты всегда видишь только хорошее. — Термил вздохнул. — Слушай, раз уж вернулся. Старейшины собираются. Вечером. В Запретном Зале.
Ронак насторожился.
— В Запретном Зале? Но туда никого не пускают. Только…
— Только Совет, — закончил Термил. — Знаю. Но говорят, речь пойдёт о зеркале. О том самом. Что-то с ним происходит. Странное. Может, старое зло просыпается. А может, показалось старикам.
Ронак замер. Зеркало. То самое, в котором спала тьма. Он слышал о нём только в легендах — и всегда думал: «Почему никто не пытается его изучить? Почему все боятся? Ведь страх — худший советчик».
— Ты не думай, — сказал Термил, будто прочитав его мысли. — Ты туда не суйся. Это не для молодых. И не для любопытных.
— Я не любопытный, — ответил Ронак. — Я просто хочу понять.
— Понять — это тоже любопытство. А любопытство убило кошку.
— Я не кошка, — улыбнулся Ронак.
Термил покачал головой и ушёл, бормоча что-то про «рыжих безумцев».
А Ронак остался один. Сидел на лавке, смотрел в пол, слушал, как дождь стучит по крыше. Внутри него что-то шевельнулось. Не страх. Не гордыня. Не желание славы. Желание помочь.
«Если зеркало проснулось, — думал он, — если тьма скоро вырвется — мы должны знать, как её остановить. А как узнать, если никто не смотрит?» Он не пошёл на Совет. Не позвали — не суйся. Но он слушал. Стоял под окнами Запретного Зала, скрытый дождём и темнотой, и ловил обрывки фраз.
— …трещина пошла по раме…
— …тьма шевелится, я сам видел…
— …нужно усилить заклятья…
— …или уничтожить зеркало совсем…
— …но как? Кто на это решится?
— Никто. Боятся. Все боятся.
Потом голоса стихли. Старейшины разошлись. Ронак остался под дождём. Мокрый. Замерзший. Но с огнём в груди. «Испугались, — подумал он. — Как всегда. Лучше запереть, запечатать, забыть. А потом удивляться, когда зло вырвется. Кто-то должен посмотреть. По-настоящему. Без страха. Чтобы понять. Чтобы найти способ. Может быть, этот кто-то — я?»
Он тогда не знал, любимая, что это была не мысль. Это был приговор. Он не знал, что уже сделал свой выбор — в тот самый миг, когда подумал «кто-то должен». Потому что этот кто-то оказался им.
Я прервусь здесь, любимая. За окном всё ещё шумит лес А́ллед. Перо устало. Рука болит. Но главное — у меня болит сердце. Потому что я знаю, что будет дальше. И мне не хочется писать это.
Но я напишу. Завтра. А сейчас — прости. Я слишком стар для таких воспоминаний.