Глава 1
Начну с начала, любимая. С того, что помню не я — помнят рассказы. А рассказы эти, как ни странно, не проклинают Ронака. Они плачут по нему. Если бы ты слышала их так, как слышал я — тихими вечерами, когда дед думал, что я сплю, — ты бы поняла, почему мне так больно слышать сегодняшний смех.
Ронак не был чудовищем. Он был самым светлым из нас. И это, наверное, и стало его проклятием.
Представь себе мир, в котором ещё не было деления на кланы. Ни Тёмных, ни Светлых, ни Лесных — просто эльфы. Мы жили в Этефлэйм, когда он был молод, зелен и полон надежд. Зеркало уже стояло там, в глубине Запретного Зала, но о нём никто не думал. Оно было как старая рана, которая затянулась и перестала болеть. Мы знали, что тьма внутри, но она спала. И мы не будили её.
Ронак родился рыжим. Ты не поверишь, любимая, но в те времена рыжие волосы были почти невиданной редкостью. Наши эльфы — русые, темноволосые, иногда седые с рождения. А тут — огонь. Настоящий огонь, который горел на его голове, когда он бежал по утреннему лесу. И глаза — светлые, прозрачные, как капельки росы на листе папоротника.
Его боялись сначала. Не за поступки — за вид. Всегда так: то, что отличается, пугает. Но Ронак не обижался. Он улыбался — открыто, по-детски, и протягивал руку. И рука его была тёплой, а голос — мягким, как мох на старых камнях. Он помогал всем.
Я не преувеличиваю, любимая. Я знаю, как это звучит — «помогал всем». Слишком красиво. Слишком гладко. Но так оно и было. Эльфам, у которых погибли урожаи — он находил новые семена в дальних лесах.
Людям, которые боялись ночных созданий и еще жили вместе со всеми в Этефлэйм — он ходил с ними на охоту, хотя сам не любил убивать. Старикам, которые теряли память — он сидел у их постели и рассказывал сказки. Простые, тёплые, такие, от которых легче засыпать.
Он не ждал благодарности. Я подчёркиваю это — не ждал. Он просто делал. Потому что не мог иначе. Я помню (не я — дед, но я верю ему, как себе) историю о том, как Ронак нёс больного ребёнка через весь Этефлэйм.
Ребёнок был человеческим, из дальней деревни, где эльфов боялись и не жаловали. Ронак пробирался ночью, тайком, чтобы не увидели патрульные. Он вымолил у старой ведуньи лекарство — отдал за него свой единственный амулет, подарок матери. И принёс. И спас.
А потом ушёл. Даже имени не сказал.
Мать ребёнка потом искала его 60 лет. Не нашла. А он — он просто улыбнулся, когда узнал об этом, и сказал: «Пусть ищет. Ей от этого легче. А мне ничего не нужно».
Вот таким он был, любимая. Не святым. Нет, святых не бывает, даже среди эльфов. Он мог вспылить, если видел несправедливость. Мог ударить — да, и ударить больно, если кто-то обижал слабого. Но в нём не было настоящей жестокости. Совсем.
Знаешь, как проверяют, добр ли эльф? Смотрят, как он обращается с теми, кто ниже чем он. С детьми. С животными. С теми, кто не может дать сдачи.
Ронак нянчил эльфят, когда их родители работали в полях. Он лечил раненых зверей — приносил в свою хижину, выхаживал, а потом выпускал. У него жил старый ворон со сломанным крылом — и Ронак разговаривал с ним часами, серьёзно, как с равным.
Люди говорили: «Ронак — чудо». Эльфы гордились: «Наш, родной, светлоглазый». Но были и те, кто косился. Всегда есть такие.
Они говорили: «Слишком добр. Не может быть, чтобы без корысти». Или: «Рыжий — значит, отмеченный. Не к добру». Или просто — молчали, но в глазах их была та холодная настороженность, которая хуже любых слов. Ронак знал это. Чувствовал. Но не позволял себе обижаться.
— Если я начну злиться на каждого, кто меня боится, — говорил он, — я никогда не буду спокоен. Лучше я буду делать добро. Может быть, однажды они увидят, что бояться нечего.
Он мечтал, любимая. Вот о чём мало кто помнит. О его мечтах. Он мечтал, чтобы все расы — эльфы, люди, гномы, даже лешие — жили вместе. Чтобы не было запретных лесов и закрытых границ. Чтобы ребёнок из человеческой деревни мог прийти в эльфийскую школу и учиться читать на нашем языке. И чтобы никто не называл его «чужачком».
Он мечтал, чтобы зеркало, в котором спала тьма, либо уничтожили, либо поняли его природу и сделали безопасным. Он говорил: «Если мы знаем, что такое зло, мы сможем его контролировать. А если прячемся от него — оно нападёт, когда мы меньше всего ждём».
Его называли наивным. Мудрые старейшины качали головами: «Не трогай то, что спит, Ронак. Некоторые двери открывать нельзя». Он слушал. Кивал. И соглашался.
Но я думаю, любимая — я почти уверен, — он не соглашался внутри. Он просто ждал своего часа. Потому что хотел помочь. Он искренне верил, что если понять тьму, её можно победить раз и навсегда. Чтобы дети никогда не боялись темноты. Чтобы такие, как ты, — могли спать спокойно.
Он не знал, что за любопытство, за желание помочь, за доброту, которая не умела вовремя остановиться, ему придётся заплатить всем. Жизнью. Памятью. И судьбами тех, кто придёт после.
Я знаю, как ты спросишь — если бы могла спросить: «Почему же он не послушался? Почему всё-таки пошёл к зеркалу?» Я отвечу. В следующей главе.
Потому что сейчас — я устал. Перо скрипит. Чернила густеют. А перед глазами всё стоит этот рыжий мальчик, который нёс чужого ребёнка через весь мир и улыбался.
Его улыбка была красивой, любимая.
Настоящей. Не такой, как у тех, кто смеётся над ним сегодня у костра. Я допишу. Обязательно. Дай мне только ночь.