Пролог
Проклятие доброго сердца
(От лица автора)
Он услышал их случайно. Возвращался с вечернего обхода — старый, сгорбленный, с палкой, которая стучала по корням громче, чем его сердце. Лес А́ллед шумел. Всегда шумел. Но сквозь этот шум — голоса. Молодые. Звонкие. Беспощадные.
— …а этот Ро́нак? Ну, который в зеркало смотрел?
— Самовлюблённый дурак. Из-за него мы все теперь — проклятые.
— Говорят, он был рыжим. И глаза светлые. Как у…
— Молчи. Не сравнивай. О таких как он не вспоминают. Из-за него эльфы прокляты.
Они сидели у потухшего костра — трое юных эльфов, почти дети, с острыми ушами и острыми языками. Их лица были красивы. А слова — нет. Они не видели его. А он их — видел. И слышал каждое слово.
— Мой отец говорит, его нужно было казнить, если бы он не сбежал.
— Он не сбегал. Его изгнали.
— Какая разница? Главное — из-за него тьма вырвалась. Из-за него мы теперь живём на границе. Из-за него…
— Слушайте, а он правда хотел помочь? Или это сказки для маленьких?
— Помочь? — первый рассмеялся. Громко. Пусто. — Себе он хотел помочь. Себя показать. Смотрите, мол, я не боюсь. Я — особенный. Рыжий, светлоглазый, не такой как все.
— А говорят, он даже не понял, что натворил.
— Понял. Просто ему было всё равно.
— Точно. Эгоист.
— Самовлюблённый.
— Про́клятый.
Старый эльф стоял в тени. Палка не стучала. Сердце — стучало. Глухо. Больно. Так, будто эти слова били не по имени — по живым, по тем, кто носил эту кровь триста поколений. Он хотел выйти. Хотел крикнуть: «Вы ничего не знаете! Вы повторяете ложь, которую придумали те, кому было выгодно сделать из него чудовище!»
Но не вышел. Не крикнул. Потому что знал — не поверят. Молодость не верит старикам. Она верит только себе. И громким голосам.
Он развернулся. Пошёл в дом. Дверь скрипнула, как его кости. Внутри было темно, холодно и пахло забытой жизнью. Сел за стол. Достал лист бумаги — жёлтый, тонкий, из тех, что берегут для важного. И перо. И чернила — те самые, что она ему подарила. Ещё до изгнания. Ещё до того, как всё рухнуло.
«Любимая…» — написал он. И замер.
Она не прочитает. Она умерла задолго до этого дня. Но он писал. Потому что кому-то же надо было написать правду. Хотя бы в никуда.
«Любимая. Сегодня я слышал, как юные эльфы смеются над Ронаком. Над нашим предком. Над тем, чья кровь течёт в наших жилах. Они называют его эгоистом. Самовлюблённым. Дураком. Они не знают. Никто не знает. Даже я — знаю ли я? Но я помню рассказы моего деда. А он помнил рассказы своего. И в каждом из них Ронак был не таким, каким его рисуют победители. Он был молодым.
Очень молодым по меркам тех лет. У него были рыжие волосы — такие редкие среди нашего народа, что его сторонились ещё до того, как он что-либо сделал. И светлые глаза — слишком светлые, прозрачные, как вода в горном ручье. В них не было зла. В них было… желание понять. Желание помочь.
Говорят, он смотрел в зеркало не потому, что хотел славы. Он хотел узнать, как запечатать тьму навсегда. Как сделать так, чтобы никто больше не боялся. Он был глуп, возможно. Но не зол. И не эгоистичен. Ему не поверили. Потому что он был слишком молод. Потому что его боялись — его рыжие волосы, его светлые глаза, его отличие. Потому что всегда проще обвинить одного, чем признать, что беда пришла оттуда, откуда никто не ждал.
Их было много на Совете. Эльфы. Леший — старый хранитель леса, который молчал, когда должен был кричать. Он тоже не защитил Ронака.
А потом было изгнание. И смерть. И проклятие, которое пало на всех нас — не за грех, а за кровь.
Он умер в лесу А́ллед, когда этот лес ещё не стал нашим домом. Умер один. И перед смертью, говорят, шептал: «Простите меня, нерождённые. Я хотел как лучше».
Он не враг, любимая. Он — наша рана. И чем громче мы смеёмся над ним, тем глубже она становится. Я пишу это, потому что больше некому. Потому что если я умру — правда умрёт вместе со мной. А ложь останется. И будут новые мальчики у костра, которые назовут его эгоистом.
Не допусти этого. Ты, там, где нет ни времени, ни леса А́ллед. Вступилась бы за него? Впрочем, неважно. Ты не ответишь.
Я просто напишу. Всё. Сначала. Чтобы история жила. А потом… потом решу, что с этим делать. Твой навсегда. Тот, кто помнит. Я начинаю…»
Он отложил перо. Чернила высохли на кончике, превратившись в фиолетовую каплю, похожую на слезу. За окном завывал лес А́ллед. Где-то там, в темноте, всё ещё хохотали юные эльфы. Они не знали, что их слышали. Не знали, что их слова попали в цель.
И не узнают. Пока не прочитают. А он напишет. Всю правду. От первого и до последнего вздоха Ронака. Без лжи. Без героев. Просто — как было.