Без звёзд

Победа над Долмором стоила всех потраченных сил. Я стоял на краю поляны, глядя, как первые лучи солнца пробиваются сквозь израненные тучи, и чувствовал себя выжатым досуха. Будто из меня вынули всё, что было внутри, и оставили только пустую оболочку. Но странное дело — в этой пустоте впервые за долгое время не было боли. Жизнь понемногу становилась легче. Или мы просто привыкали к новой реальности, как привыкают к боли, которая становится фоновой.

Цений оказался неожиданно дельным правителем. Он приказал восстанавливать повреждённые дома, и теперь над нашим поселением стоял не запах гари и страха, а стук молотков и весёлые крики строителей. Тем, чьи жилища не подлежали восстановлению, выделили новые — пусть небольшие, но тёплые и сухие. Светлые эльфы, наши бывшие враги, теперь приходили к нам с травами и мазями, лечили раненых, делились едой. А мы давали им кров. Временный, но надёжный.

Эльфы сплотились. Светлые и Тёмные, вчерашние враги, теперь работали плечом к плечу, и в этом было что-то такое... правильное. То, ради чего стоило бороться. Так было первое время после победы. Мы с Йели стали ещё ближе. Каждую свободную минуту я проводил с ней. Мы сидели на крыше полуразрушенной башни, смотрели на звёзды, говорили ни о чём и обо всём сразу. Её смех, тихий и мелодичный, стал для меня музыкой, без которой день казался неполным.

— Ты знаешь, — сказала она однажды, глядя в звёздное небо, — я никогда не думала, что буду так счастлива. После всего, что случилось...

— Я тоже, — ответил я. — Но иногда счастье приходит, когда его не ждёшь.

— Или когда отказываешься его искать, — она повернулась ко мне и улыбнулась.

Это злило Енни. Я видел это по её глазам, по тому, как она отворачивалась, когда я подходил, по тому, как сжимались её кулаки. Она снова редко говорила со мной, и это ранило. Но я понимал: ей нужно время. Нам всем нужно время, чтобы переварить случившееся, чтобы понять, кто мы теперь и как нам жить дальше. Всё будет иначе. Я чувствовал это каждой клеткой. Однажды, когда я вернулся с прогулки, она стояла у двери.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Был бы счастливее, если бы мы не ссорились.

— Я не ссорюсь. Я просто... не понимаю тебя. Как ты можешь быть с ней, после того как их клан...

— Её клан не сделал нам ничего плохого, — сказал я. — Это Долмор был тираном. Не они.

— А ты уверен?

— Я уверен в ней.

— Значит, ты её любишь, — в её голосе не было злости. Только усталость. И какая-то тихая грусть.

— Да, — ответил я. — Люблю.

Она отвернулась и ушла.

Через несколько дней после того, как мы проводили Джоя и отца в последний путь, мы с Цением и Йели сидели в тронном зале, обсуждая планы на будущее. Солнце лилось сквозь высокие окна, рисуя на полу золотые дорожки. В воздухе пахло свежестью и надеждой. Дверь открылась, и вошёл он.

Эльф, которого я никогда раньше не видел. Золотистые волосы струились по плечам, голубые глаза сияли чистотой и преданностью, а кожа была белой, как первый снег. Белые с золотыми узорами доспехи сидели на нём идеально, подчёркивая стать и благородство. Он поклонился — уважительно, но не подобострастно.

— Мисс Йели, — сказал он, и его голос звучал ровно, спокойно. — Я — Кэрн. Ваш брат ещё до прихода сюда говорил, что если он не выживет, править будет Вы. Теперь именно Вы наша правительница. Светлая и не менее сильная.

Йели взволнованно встала ближе ко мне, почти прижавшись. Я сжал её руку — легонько, чтобы не причинить боли, но достаточно крепко, чтобы она почувствовала мою поддержку.

— Я? — переспросила она. — Но... я не умею. Нужно найти другого правителя. Я просто хрупкая эльфийка, сестра Джоя. Он был намного сильнее как морально, так и физически.

— Глупости, — сказал Цений. — Ты справишься, это легко. Главное — принимать верные решения и всё. Если уж даже я справлюсь, то ты точно не подведёшь.

— Как понять, какое решение верное? — спросила Йели.

— А никак, — он пожал плечами. — Если всё закончится хорошо — значит, верное. Если нет, то придётся исправлять ситуацию. Хуже отсутствия правителя ничего не будет. Потому что хуже хаоса нет ничего.

Я шагнул вперёд, всё ещё сжимая её руку. Посмотрел в эти мятные глаза, в которых плескался страх и надежда одновременно.

— Цений прав, — сказал я. — Ты очень сильная, и они пойдут за тобой. Я верю в тебя, как ты когда-то поверила в меня. Ты — мой свет, а теплом нужно делиться. Пришло твоё время сиять не для меня, а для клана, для... себя.

Йели смущённо отвернулась, но я видел, как дрогнули её губы в улыбке. Я поднёс её руку к своим губам и поцеловал — почти невесомо, едва касаясь. А потом посмотрел на Кэрна, который терпеливо ждал. Она повернулась к нему, не убирая ладони из моей руки.

— Хоророшо, — сказала она. — Я буду вашей правительницей. Вернее... Принцессой. Ты согласен быть моим советником?

— Я согласен на всё, что предложит Принцесса, — Кэрн слегка склонил голову. — Что прикажете?

— Скажи всем собираться. Мы уходим. И зови меня Йели. Ни к чему эти усложнения.

— Хорошо, Йели. Как скажете.

Он ушёл так же бесшумно, как и появился. Цений подошёл к окну и замер, глядя куда-то вдаль. Йели боялась смотреть мне в глаза. А я знал, что она уйдёт. Знал с того самого момента, как Кэрн вошёл в этот зал. И боялся, что мы больше никогда не встретимся. Я осторожно приподнял её подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Это не навсегда, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал мягко. Так мягко, как я не говорил никогда. — Не переживай, ты всё делаешь верно. Если Луна позволит, мы ещё увидимся. Ты подарила мне новую жизнь и веру в свои силы. Спасибо, Йели. Без тебя я бы не решился на всё это безумие. Ты — мой свет. И всегда им будешь. Что бы ни случилось, ты будешь самым прекрасным и неуловимым явлением в моей жизни. Ожидаема как рассвет и неуловима как закат. Ты — моя Йели, и это навсегда. Обещаю.

Она слушала, затаив дыхание. Её глаза — эти бездонные мятные озёра — сияли невиданной раньше нежностью. А потом слёзы хлынули из них, и она бросилась мне на шею, обняв так крепко, будто боялась, что я растворюсь в воздухе.

— Ты сам всё сделал, — прошептала она. — Я лишь поверила в тебя. Но мне тоже больно расставаться. Я найду место ближе к вашему клану. Я сделаю всё, чтобы мы не отдалялись и...

— Боюсь, я вынужден вас расстроить, — перебил Цений. — Долмор был не лучшим дядей, но я согласен, что вы по-прежнему являетесь предателями. Я не может простить вас, иначе все подумают, что можно в любой момент уйти из клана, а потом свергнуть власть и стать героем. Клан поднимет бунт, и меня устранят. Дисциплина важна, и вы должны уважать моё решение. А случай с дядей... Считаем, он сам виноват в случившемся. Это лишь исключение.

— Значит, мы правда больше не встретимся? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Цений. — Если ваши дороги сойдутся за пределами кланов, то встретитесь. Но ты будешь много времени проводить на моих заданиях в качестве воина.

— Мы что-нибудь придумаем, Зил, — Йели посмотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что у меня сердце сжалось. — Спасибо вам за всё. Мой клан уважает ваше решение.

Она бросила на меня последний взгляд. В нём было столько боли, столько невысказанных слов, что у меня сердце разрывалось. А потом развернулась и пошла. Её белоснежное платье волочилось по каменному полу, оставляя за собой светящийся след. Она ушла. Вот так просто.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как часть меня уходит вместе с ней. На полу, там, где она только что стояла, остался лежать тонкий белоснежный платок. Я подошёл, поднял его. Долго смотрел на этот символ светлого прошлого, сжимая в пальцах до побеления костяшек. А потом бережно сложил и убрал в ключницу, которая раньше пустовала. Цений подошёл и тяжело вздохнул. Похлопал меня по плечу и сел на трон, глядя в окно. Я опустился на пол рядом, запустил пальцы в волосы, пытаясь придумать хоть что-то.

— Я не хочу, чтобы ты представлял меня добряком, — сказал Цений. — Я расскажу тебе историю своей семьи. Тогда ты сам поймёшь, на что вы согласились.

Он говорил спокойно, глядя в окно, на уходящее солнце.

— До моего дяди правил его отец, мой дед — Торвалд. Он растил двоих сыновей: моего дядю Долмора и моего отца Сигурда. Правление Торвалда не было особо жестоким. Да, он без лишней жалости наказывал тех, кто не выполнял приказы или воровал, но тогда и бедственного положения, как в твоём детстве, не было. Это была справедливость. Суровая, но справедливость. Чаще таких эльфов запирали в темницах и морили голодом — ровно столько, чтобы запомнили.

— Мой отец и дядя видели это. Они учились у своего отца всему. Он говорил, что нужно делать клан сильным и подавлять проявления слабости. Потому что нет тех эльфов, которые не умеют сражаться. Есть лишь те, кто не хотят этому учиться. Долмор запомнил эти слова на всю жизнь. Впитал их с молоком матери. И передал дальше. Так эти взгляды кочуют из поколения в поколение, как проклятие.

— Торвалд правил меньше трёхсот лет. Он погиб в случайной стычке со своим братом, правителем Сапфирового клана, Э́ллиэсом. Началась борьба за власть, и клан чуть не рухнул. К трону стремились все — даже старики, которые едва держали меч в руках. Когда мне было двадцать лет, отец сумел занять трон. Все забыли про волю Луны. И поплатились за это.

— Долмор убил отца, — голос Цения дрогнул. — Пронзил его сердце стрелой на глазах у моей матери. Я был маленьким и не понимал, что происходит. Просто смотрел, как отец падает, как мама кричит. Мама не выдержала смерти любимого. Вскоре она умерла — сказали, от болезни. Но позже пошли слухи, что её отравили. Я не знаю правды. Да и не хочу знать.

— Дядя растил меня сам. Он ждал восхода Луны. Почти сорок лет не было официального правителя, но Долмор отдавал приказы. Знакомая ситуация, да? Забавно, как всё закономерно. Или просто дядя любил повторять свои же поступки.

— Когда мне исполнилось шестьдесят лет, Луна выбрала его. Слова деда звучали в голове дяди всё время, и он учил меня этим «мудростям». Я знал, что Долмор боится быть свергнутым. Поэтому правил жёстко, устраняя всех, кто мог устроить восстание. Он не верил никому — даже своим приближённым. Только создавал иллюзию силы. Но внутри него жил страх. Долмор знал цену власти и боялся расплаты.

— Я ждал своей очереди. Годы шли, а дядя не собирался уступать трон. Он правил весь положенный срок, до моих трёхсот шестидесяти лет. А потом был тот самый ритуал, после которого я двадцать лет сидел в темнице.

— Когда волю Луны прервали и Долмор продолжил править, я понял, что он зашёл слишком далеко. Он не давал мне законной власти, а когда запер в темнице, как крысу... Это стало последней каплей. И я решился помочь вам.

— Но это не значит, что я добрый, — он посмотрел на меня. — Нет, я такой же, как они все. А власть сделает меня ещё хуже. Готовься к этому, Зил. Я — очередной монстр, который старается сдерживать себя. Лучше в нашем клане не будет, поверь. Я ещё пытаюсь, но это сильнее, чем я. И если зайду слишком далеко, вы попытаетесь свергнуть меня. А я буду к этому готов. Начнётся новая война. Страшнее этой, потому что я буду ждать удар в спину всегда — даже ночью. Я тебя не пугаю. Предупреждаю.

(От лица Зила)

Я обдумывал его слова. Они ранили своей правдивостью и глубиной. Я понимал, что Цений будет не лучше Долмора. Возможно, даже хуже. Но что-то внутри — та самая надежда, которую зажгла во мне Йели — шептало, что он справится.

— Спасибо за правду, Цений, — сказал я. — Я её ценю. Но мы с кланом дадим тебе шанс. Кто знает, чем всё закончится? Ты понимаешь всю жестокость бывшей власти и сможешь учесть прошлые ошибки.

— Возможно, — ответил он. — Но я бы не рассчитывал на это. И ещё, Зил... зови меня повелителем. Или Ваша Тёмность. Всё же мы не друзья, а властитель и подчинённый.

— Хорошо, Ваша Тёмность, — я поклонился.

Он удовлетворённо кивнул. Я быстро покинул дворец. На улице меня ждали знакомые лица. Енни и Уччи сидели у нашего дома, о чём-то оживлённо споря. Увидев меня, они поднялись. Сестра скрестила руки на груди, на её лице застыло недовольное выражение. Я тоже не улыбался. Уччи кивнул в знак приветствия. Он выглядел лучше, глаза снова стали золотом.

— Как прошла встреча? — спросил он.

— Цений прямо сказал, что нам будет тяжело при его правлении, — ответил я. — И ещё он прогнал Светлый клан. Мы с Йели теперь будем видеться редко.

— Ну и хорошо, — Енни пожала плечами. — Тебе нужно заниматься собой. Цений даст тебе роль воина, и ты немного успокоишься. Во всяком случае, если поумнеешь, то всё будет так. А пока тебе нужно вырасти морально. Ты слишком слабый духом и легко поддаёшься чувствам.

— Ты знаешь, что всё не так просто, — ответил я. — И разве плохо, что я не совсем ледяной внутри? Мне казалось, ты начала... понимать меня.

— Я понимаю, — она отвернулась. — Но не принимаю.

Я сжал зубы, но сдержался. Сейчас было не до ссор. Они совершенно ни к чему.

— А ты как себя чувствуешь, Уччи? — спросил я.

— Как после отравления, — он вздохнул. — Мне было очень плохо, но теперь чуть лучше. Правда, иногда, когда я закрываю глаза, внутри ужасный холод... Эта сила ещё во мне, но она уже не опасна. И я смогу принять её со временем. Возможно, даже стать сильнее.

— Ты сможешь побороть эту силу? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Я сейчас ищу новый баланс. Ты тоже найдёшь свой.

— Я уже нашёл, — сказал я. — Но снова потерял.

— Ты всегда всё теряешь, — Енни покачала головой. — Уж слишком ты сентиментальный, братец.

— А ты как всегда холодна, — ответил я. — Что ж, хорошего вам вечера, но я пойду.

Она ничего не сказала. Я зашёл в дом.

Мама возилась с Мрачными колосьями — теперь их стало больше. Цений почти решил проблему голода. Но почему на душе было так пусто? Я не знал. Мама увидела меня и натянула улыбку, разрубая колосья ножом.

— Зил, дорогой, как встреча с Цением? — спросила она.

— Всё хорошо, мам, — ответил я. — Не волнуйся. На ужин снова колосья?

— Да, дорогой, как и все последние дни, — она вздохнула. — Ваш папа очень их любил...

Мама вспомнила отца, чья смерть для неё стала огромной потерей. Её губы задрожали, нож выпал на пол, и она закрыла лицо руками. Слёзы закапали на пол, а её плечи затряслись. Я бросился к ней, обнял так крепко, как мог.

— Всё хорошо, мама, — прошептал я. — Он обрёл покой, я уверен. Зато он погиб героем, а не остался жить тираном.

— Знаю, милый, знаю, — она всхлипнула. — Просто... ты так на него похож. Ты стал тем, кем твой отец мог бы быть, если бы нашёл в себе силы. Я не помогла ему, но ведь могла же спасти его. И вас не спасла. Я просто... боялась в стороне!

— Нет, мамочка, ну ты чего? — я погладил её по спине. — Ты лучшая мама, слышишь? Лучшая. Ты дала нам жизнь. Этого более чем достаточно. Я благодарен тебе. И Енни наверняка тоже.

— Вовсе нет, — раздался голос с порога. — Это не жизнь, а одно мучение.

Енни стояла в дверях, одетая в чёрную рубашку и штаны. Она закатила глаза и поднялась наверх, в комнату. Мама снова заплакала, но я почувствовал, как она расслабилась в моих объятиях.

Я смотрел вслед сестре, но Енни даже не обернулась. Зачем она так сказала? Что я ей сделал? Я не понимал. В тот вечер я лежал на кровати, глядя в потолок, и думал только об одной эльфийке. О той, что спасла меня когда-то своей верой. О той, чей свет теперь так далеко. Рядом сопела Енни, повернувшись ко мне спиной. А мама наверняка всё вспоминала отца и беззвучно плакала, чтобы не огорчать нас. Не такого конца я ждал.