Без звёзд

Уччи стоял, вытянув руки перед собой. Я никогда не видел его таким — зубы оскалены, глаза горят каким-то чужим, яростным огнём, не имеющим ничего общего с его обычным спокойствием. От него исходило зеленоватое свечение, пульсирующее в такт его тяжёлому, рваному дыханию. Тишина вокруг нас стала густой, как смола, и этот свет разрезал её, пугая даже камни.

И всё же, несмотря на этот ужас, я был рад. Рад видеть их троих — отца, Лайла и Уччи. Живых. Здесь. Отец первым заметил Долмора. Тот корчился под камнем, пытаясь сдвинуть его с места, но огромная глыба не поддавалась. На лице отца мелькнула тень улыбки — быстрая, почти незаметная. Усмешка.

— Я выберусь, и... — начал Долмор.

— Это вряд ли, — перебил Лайл, даже не взглянув на него. — Зил, ты как?

Правитель сжал зубы, но толчки не давали плодов. Я попытался улыбнуться, смотря на Лайла.

— Жив, — ответил я. — Но вы вовремя. Уччи, всё в порядке?

— ХОРОШО ВСЁ! — его голос громом разнёсся по пещере, отражаясь от стен многоголосым эхом.

Он и сам испугался этого крика. Уччи широко раскрыл глаза, заметался взглядом по сторонам, а потом, тяжело дыша, прижался спиной к холодной стене и опустил голову, пытаясь справиться с собой. Я покачал головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от жалости и боли за него.

— Тише, Уччи, — сказал я. — Вы вовремя пришли. Мэйн мёртв, Долмор прижат к камню. Ты сильнее этой травы. Это же просто растение, а ты сильный духом эльф. Ты справишься. Всё закончилось.

— Знаю, — его голос был глухим. — Ты можешь помолчать? Вы меня раздражаете все!

Он вскинул на меня глаза, и в них плескалась такая мука, что у меня сердце оборвалось. От него всё ещё шло это неестественное сияние. Отец переглянулся с Лайлом, и старый травник только разочарованно вздохнул, качая головой. Этот вздох говорил громче любых слов: «Я же предупреждал».

— Теряем мальца, — сказал Лайл. — Я говорил вам, не нужно. Вы не знаете, как с этим обращаться. Никто не знает.

— Просто помолчите, прошу, — голос Уччи сорвался. — Мне и так плохо. Я слышу голоса...

— Чьи же? — спросил отец, шагнув ближе.

Он вглядывался в побелевшее лицо Уччи. Его голубые глаза почти сияли в темноте. Уччи широко раскрыл теперь болотные глаза, не моргая. По его щеке скатилась новая, одинокая слеза. Он схватился за золотые волосы руками и снова крикнул в темноту, в лицо отцу.

— МНОГО! — закричал он. — Они говорят о родителях, как те разочарованы. Что Енни в опасности из-за меня. Что вы все падёте... Что...

— Стой, притормози, — я подскочил к нему, схватил за плечи. — Мы здесь, мы уже победили. Ты понимаешь это? Кто бы это ни были, они ошибаются. Всё в порядке, ты со всем справился. Ты герой, который освободил наших товарищей от оков. И принял на себя силу эксполта. Слышишь меня?

Уччи смотрел на меня мутными глазами, и я видел, как борьба внутри него понемногу утихает. Дыхание выровнялось, плечи перестали дрожать. Голос его сел, стал тише. Спокойным, как ручей.

— Да, — выдохнул он. — Простите, я не хотел повышать голос. Идёмте отсюда. Прошу вас.

— Да, он прав, — сказал Лайл. — Давайте скорее, место здесь гиблое.

Я кивнул и быстрым шагом встал рядом с ними. Мы уже собрались уходить, когда сзади раздался скрежет.

Долмор неожиданно, с огромным усилием, отодвинул камень и, пошатываясь, двинулся на меня. Его глаза горели безумием, из раны на ноге хлестала кровь, но он шёл. Шёл, чтобы убить.

— Кончилось ваше время, — прохрипел он. — Я вас всех поражу, а начну с самого слабого звена! Тебя вечно спасают, без товарищей ты никто. И падёшь как никто! Слабак! А мог согласиться на моё предложение. Но нет, ты до глупости упёртый, как твой отец. Бесполезно упрямый.

Меч блеснул передо мной. Я даже не успел среагировать. Отец рванулся вперёд быстрее, чем я моргнул.

— Не смей! — крикнул он.

Он закрыл меня собой, обхватив крепко руками так, что я не видел ничего, кроме его спины. А потом я услышал этот звук. Мокрый. Страшный. Меч, входящий в живую плоть. Я зажмурился. Сдержал крик, рвущийся из горла. Под хватом отца я чувствовал, как дрогнуло его тело, как напряглись мышцы, принимая удар. Мы с Енни только обрели его. Только начали верить, что он может быть другим. И теперь... Отец упал на колени. Согнулся, схватившись за живот, из которого торчал меч. Поднял на меня глаза — свои голубые глаза, так похожие на мои, только сейчас в них не было ни холода, ни презрения. Только боль и... любовь? Долмор ликовал. Стоял над нами, скалясь, и его смех резал слух.

— Вы никогда не победите! — закричал он. — Я — сама тьма этого клана! Я управляю ей! А вы просто дети, которые не понимают, что настоящая сила — в порядке, созданном мной. И вы все пойдёте за этим «благородным» эльфом, который издевался над собственными детьми, а теперь «прозрел». Смешно, правда?

Я поднял на него глаза. Вложил в этот взгляд всю ненависть, на которую был способен. Всю боль за отца, за мать, за Енни, за каждого, кого этот тиран заставил страдать.

— Ты создал не порядок, а темницу, — сказал я. — Как та, со слизнями. Ты хотел избавиться от нас простым путём, чтобы не смотреть правде в глаза. Ты — заложник своей же системы, а не её повелитель. И она ломает всех своих рабов. Тебе это известно очень хорошо. Правда же?

Долмор замер. Его глаза сверкнули, и тёмная энергия, исходящая от него, стала почти осязаемой. Она давила на грудь, мешала дышать, застилала взор.

— Ты не победил, — прошипел он. — Я твой повелитель, и я закончу твоё существование. Как закончил существования всех вокруг.

Он шагнул ко мне, и я отступил назад, пока не врезался спиной в каменную стену. Дальше было некуда. И в этот момент раздался шум. Мы обернулись. Уччи задёргался в судорогах. Зелёное свечение, исходившее от него, стало невыносимо ярким. Глаза его побелели полностью — ни зрачков, ни радужки, только молочно-белая муть. Губы беззвучно раскрылись, голова запрокинулась назад. Он прижался к камню спиной, но это не помогало — тело била крупная дрожь. А потом он заговорил. Голос его звучал сбивчиво, неестественно низко, будто из самой глубины его существа рвалось наружу что-то древнее, тёмное, невыносимое.

— Он... не контролирует... — хрипел Уччи. — Ему кажется, что он подчиняет тьму... Но это она подчиняет его... Всегда подчиняла...

Он рухнул на пол. Из его груди вырвался луч света, ударил в стены пещеры, отразился от них тысячей искр. Лайл, не отрываясь от этого зрелища, вытащил тот самый мешочек с травой, но пальцы не слушались — мешочек выпал, рассыпая содержимое. Свет слился с растением, и оно вспыхнуло, засияло ярче прежнего.

— Свет во тьме! — воскликнул Лайл. — Кажется, эксполт почувствовал его боль... И страх.

— Кажется, эта трава впитала всю жестокость клана, — сказал я. — И теперь...

Я не договорил. Энергия Уччи и растения соединились, сплелись в огромную чёрную сферу, пульсирующую, как живое сердце. Она медленно поплыла к Долмору. Тот отшатнулся. Впервые в его глазах я увидел не ярость — страх. Настоящий, животный страх.

— Нет, — прошептал он. — Это моя сила! Я контролирую эксполт! Я повелитель!

— Ты — его первая жертва, — сказал я. — Ты никогда не был правителем. Ведь истинный лидер ведёт за собой эльфов не запугивая их, а потому что они тебе доверяют жизни. Навязанная власть бессмысленна. Твой образ трагичен, но мне тебя не жаль.

Сфера остановилась перед ним. Не поглотила, не уничтожила — просто замерла, пульсируя в такт его бешено колотящемуся сердцу. А потом из неё полились голоса. Шёпот Роха, которого мы не успели спасти. Предсмертный хрип Эйда. Плач всех, кого Долмор погубил за годы своего правления. Голос его собственного брата — отца Цения. И даже Мэйна.

Это не было магией в обычном смысле. Это было зеркало. Зеркало, показывающее ему все последствия его пути. Долмор застыл. Его лицо менялось на глазах — от высокомерной уверенности к ужасу, от ужаса к осознанию, от осознания к полному, абсолютному краху. Он впервые увидел себя настоящего. Не повелителя тьмы, не великого правителя — просто эльфа, который принёс столько боли, что сам утонул в ней.

— Открой глаза, — сказал я. — Ты проиграл.

— Замолчи! — закричал он. — Я делал это для клана! Для силы! Я... Я...

Он закричал это, но в крике этом не было силы, только отчаяние. Долмор был слабым. Не тем страшным правителем. За каждую кровь нужно платить, и Долмор знал — он заплатит.

— Брат... — голос отца был слабым, хриплым, будто он вот-вот захлебнётся воздухом в лёгких.

Он кашлянул, изо рта потекла кровь, но он продолжал говорить, держась за живот, лёжа на боку на полу.

— Мы оба... так боялись... стать слабыми... что забыли, как просто... Жить.

Долмор смотрел на него. В его глазах боролись отрицание и понимание. Сфера распалась на тени, закружилась вокруг него, как стая чёрных птиц.

— Нет... — прошептал он. — Это не я... Это не мог быть я...

Он не успел договорить. Тени рванули за ним, и Долмор побежал. Впервые в жизни он бежал — не от врага, от себя. Я бросил ему вслед остатки травы, тени издали оглушительное шипение... и тишина. А потом раздался крик. Последний, отчаянный, полный такого ужаса, что у меня волосы встали дыбом. И всё стихло. Мы переглянулись. Победа. Но почему-то не было радости. Только горечь. Тяжёлая, как тот камень, что прижимал Долмора к стене.

Уччи тяжело дышал, лёжа на холодных камнях, но его дыхание понемногу выравнивалось. Чинн и Зандр вбежали в пещеру, замерли на пороге, ничего не понимая. Увидев Уччи, они рванули к ним, подхватили с двух сторон. Лайл кивнул им на выход, и они, то и дело оглядываясь, повели его прочь. Мы с отцом остались одни. Я опустился на колени рядом с ним. Руки дрожали, когда я вытаскивал холодный меч из его спины. Металл вышел с мокрым, чавкающим звуком, и я отбросил его в сторону, как гадюку.

Послышались шаги. Енни. И мама. Они вбежали в пещеру, замерли на миг, увидев нас, а потом бросились ближе. Я перевернул отца на спину. Он тяжело дышал, хватая воздух ртом, но пытался улыбаться. Его голос дрожал, срывался, но в нём не было прежней жестокости. Только усталость и... покой? Он закашлялся, вытирая кровь с губ.

— Вот я и искупил свою вину, хотя бы перед самим собой, — сказал он. — Мне жаль, что я относился к вам как к воинам, забыв про почётное звание — отца. П-простите меня. Я... Я не знал, как правильно нужно вести себя и боялся, что вы станете слабыми и погибните от рук власти. Но я вижу, как вы выросли. Настоящие воины. Гордость любого отца. Моя гордость.

Мама отвернулась. Её плечи вздрагивали, но она сдерживала слёзы. Так же, как делала всегда, когда отец наказывал нас в детстве. Привычка, въевшаяся в кровь. Енни села рядом с ним. Взяла его руку в свои ладони, и я видел, как они дрожат. Она забыла обо всём — об обидах, о злости, о годах молчания. Она просто плакала. Настоящими слезами ребёнка, теряющего родителя. Целовала его руки, прижималась к ним щекой, и её слёзы смешивались с его кровью.

— Я была очень обижена, когда Зил не сказал мне, что ты нас предал, — её голос дрожал. — Но теперь кажется, что это было верным решением. Он хотел, чтобы я верила тебе, что ты нас ещё любишь. И это оказалось так. Он был прав. Ты не был хорошим отцом, но искупил все свои неверные поступки новыми, рискуя своей жизнью. Ты спас Зила несколько раз. Ты... погиб не просто как тиран. И я... Я тебя люблю, папа...

— Ты так выросла, малышка, — прошептал он. — Стала такой взрослой, пока я не хотел этого замечать. Прости, что тебе пришлось так рано вырасти. Я и сам не понимал, как с вами обращаться. Вы были такими крошечными, беспомощными, слабыми... И я боялся, что клан... Он вас сожрёт как огонь. Но не все дрова горят, а вы выросли из пепла.

Он провёл большим пальцем по её щеке, смахивая слезу с лёгкой улыбкой. Енни прижалась к его руке, и в её глазах была такая любовь, какой я никогда не видел. Потом она посмотрела на меня, кивнула и отошла к маме. Та молча прижала её к себе, гладя по волосам, но глаза их обеих были устремлены на нас. Я приблизился к отцу. Медленно, будто каждый шаг давался с невероятным трудом. Опустился рядом на одно колено. Слова застревали в горле, царапали его, не желая выходить.

— Отец... — начал я.

— Да, сынок, — ответил он. — Я мог бы быть именно им, но... не стал... Зил, ты... Хорошо научился сражаться. Вижу, слушал мои уроки. Ты стал даже сильнее, чем я. Обошёл отца.

Он улыбнулся мне. Искренне. Впервые за мои триста двадцать лет. Я не сдержал ответной улыбки. Взял его руку в свою, чувствуя, как холодеют пальцы. Кто бы мог подумать, что я буду сидеть над отцом-тираном, которого презирал всю жизнь, и сдерживать слёзы? Его глаза всё ещё сияли тем самым ледяным огнём. Но теперь в них не было опасности. Только счастье.

— Да, ты многому меня научил, — сказал я. — Я благодарен тебе. Без твоих уроков нам с Енни было бы тяжелее... Но без излишней жестокости я бы не пошёл на этот бунт и ты был бы жив.

— И Долмор правил бы нами, — отец покачал головой. — Я рад отдать себя в жертву за освобождение клана. И я надеюсь, ты не будешь держать на меня обиду за ужасные ошибки. Я понимаю, что никогда не искуплю вину. Просто... Защищай маму с сестрой и будь настоящим эльфом. Не тем, кто готов на всё ради себя, а тем, кто победит всех ради семьи. Оставайся таким же, как и сейчас. Настоящий Тёмный должен уметь противостоять тьме внутри и находить в себе свет. Даже если страшно, даже если больно. Ты не один, вокруг тебя столько эльфов... Если бы вокруг меня были такие товарищи в своё время, может, всё было бы иначе.

Я молчал. Слова не шли. А потом вдруг вырвались сами, хриплые, срывающиеся.

— Я обижался на тебя и до сих пор не могу полностью простить, — сказал я. — Потому что ты ужасно относился к нам. Но Зандр прав: нужно уметь прощать, даже если это сложно. Именно трудности делают нас сильнее. Спасибо, что спас меня. Я тебя... люблю.

— И я тебя, сынок, — его голос был тихим, почти неслышным. — Я вас всех люблю... И я горд уйти членом вашей семьи.

Я отпустил его руку. Встал, отошёл в сторону, встав рядом с Енни. В груди была пустота и горечь, но где-то глубоко теплился маленький огонёк — того, что мы успели сказать друг другу.

Мама с папой прощались. Держались за руки, говорили о чём-то своём, неизвестном нам. Она плакала, а он успокаивал её, гладя по волосам.

Я прижал сестру к себе. Поцеловал в лоб. Она положила голову мне на плечо, уткнулась лицом, как в детстве. Одежда намокла от её слёз, но ничто не радовало меня так за последнее время. Я знал: Енни не простила меня до конца. Но и отказываться от семьи не готова. Я всегда буду её братом, а она — моей любимой сестрёнкой.

Отец погиб тихо. Просто закрыл глаза, будто уснул. Мы прощались с ним, как учили — положив руки на сердца и закрыв глаза. Пещера забрала его. Но он поборол тьму. Этот путь был нужен ему, чтобы не возненавидеть себя. Некоторые дороги должны обрываться, чтобы привести к искуплению. Я верил в это. Перед уходом я обернулся. Посмотрел на тело отца и на то место, где под камнем застрял Долмор. Правильно ли мы сделали? Принесли ли свободу или просто заменили одного тирана другим?

Долмор был не просто эльфом. Он был системой, которая жила в сердце каждого из нас. Она казалась правильной, неизбежной. Но я поклялся себе, что буду бороться с этим внутренним Долмором. Чтобы ни я, ни Цений, ни кто-то другой не повторили его судьбу. Я не буду описывать наш выход из пещеры. Скажу только, что все были счастливы. Нас встречали с радостными криками, свистом, объятиями. Даже те, кто ещё вчера боялся поднять глаза. Они наконец-то могли плакать на улице, не боясь за это лишиться жизни.

Долмора позже нашли у реки. Он не выжил после столкновения с тьмой, которую так хотел подчинить. Всё тело в глубоких ранах, на лице — маска ужаса. А пещеру с тенями эксполта мы завалили камнями, и Лайл прочитал древнее заклинание, чтобы они никогда не вырвались наружу. И вот, когда мы стояли среди ликующей толпы, кто-то задал вопрос, который мы все забыли задать себе:

— Долмор хоть и был тираном, но он вёл нас как лидер, за которым мы шли. А что теперь? Без правителя наступит хаос, а следующий выбор Луна сделает только через триста лет!

Гул прокатился по толпе. Люди зашептались, заспорили, закричали. Я вышел в центр, но меня никто не замечал. Тогда Чинн громко свистнул, а Зандр хлопнул в ладоши.

— ТИШИНА! — крикнул Зандр.

Все замерли. Расступились, давая мне дорогу. Я шагнул вперёд, чувствуя на себе сотни взглядов. Среди них я искал один — мятный, тёплый, родной. Йели стояла в стороне, серьёзная, но в её глазах была вера. Она верила, что я смогу.

— Мы понимаем, что настали тяжёлые времена, как вам кажется, — сказал я. — Но и раньше было не легче, скорее тяжелее. Вас ввели в заблуждение: Луна не сделала выбор. Джой, повелитель Светлого клана, нарушил обычай. Но он сделал всё верно. Нельзя соблюдать старые порядки, если они вредят самому клану. Долмор не думал о вас. Он занял место, которое должно было пустовать. Но если вспоминать прошлое, то Луна должна была осветить его племянника — Цения. Он и будет нашим новым повелителем. Я верю, что Цений справится.

Тишина. Тысячи глаз смотрели на меня, и я чувствовал, как от этого взгляда становится тяжело дышать. А потом Чинн закричал из толпы:

— Слава Цению — Тёмному властителю!

— Слава Цению! — подхватил Зандр.

— СЛАВА ЦЕНИЮ! — закричали все.

Крики подхватили все. Воздух задрожал от силы этого единого порыва. Я улыбнулся и отошёл в сторону, уступая место новому правителю. Но самого Цения нигде не было. Йели подбежала ко мне, и я увидел в её глазах тревогу. Радость от встречи померкла.

— Что случилось, свет мой? — спросил я. — Ты выглядишь так, будто мы проиграли, а не наоборот.

— Зил, я осмотрела всё вокруг, — её голос дрожал. — Но Джоя нигде нет. И Цений пропал.

— Ты же не думаешь, что... — начал я.

— Нет, — перебила она. — Цений не убил бы Джоя. Он хоть и эгоистичный, но уважает достойных соперников. Они с братом стали довольно близки. У них много общего. Джой подавил не всю тьму в себе, так что он тоже не совсем Светлый.

Мы бросились на поиски. Чинн, Енни, Зандр — все помогали. Солнце уже клонилось к закату, когда Енни позвала нас. Она стояла у реки и смотрела вниз. Лицо её было печальным. Йели рванула вперёд, расталкивая эльфов, и замерла. Цений сидел на берегу, склонившись над Джоем. Тот ещё дышал, но было очевидно — не выживет. Так же, как отец в пещере. Они о чём-то тихо говорили, но слов было не разобрать. Йели бросилась к брату, упала на колени, прижалась к его груди. Рыдания сотрясали её тело.

— Нет, Джой... — плакала она. — Я вылечу тебя!

— Сестрёнка, — его голос был слабым, почти неслышным. — Я боялся уйти молча. Мне нужно столько всего тебе сказать... Но уже поздно.

— Не говори так, — она трясла головой. — Я найду все необходимые травы...

— Нет, слишком поздно, мотылёк, — он улыбнулся. — Ты у меня сильная. Я буду являться к тебе фениксом, обещаю.

— Но как я буду без тебя? — прошептала она. — Кто станет править кланом?

— Ты справишься, принцесса, — Джой провёл пальцем по её щеке. — Ты сильная. Ты — истинная правительница. Они пойдут за тобой. Я прошёл свой путь и буду рядом с родителями, если заслужил такую честь.

Зандр шагнул ближе, нахмурившись. Он с подозрением покосился на Цения, потом снова на Джоя.

— Что случилось? — спросил он. — Кто тебя ранил?

— Он защищал меня от одного из стражников, — ответил Цений. — Но сзади подкрался второй. Я не успел помочь Джою. Ты был... достойным соперником, хоть и просто светлячок, на первый взгляд.

Цений посмотрел на умирающего эльфа, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда не видел у этого циничного, холодного эльфа. Боль. Джой слабо улыбнулся, смотря на него, и сжимая руку Йели.

— Может, не соперником, а товарищем? — спросил он.

— Возможно, — Цений усмехнулся. — Но я этого не признаю, ты же понимаешь..

.— И не нужно ничего признавать, — Джой покачал головой. — Главное — не стань как Долмор. Власть очень меняет... И я боюсь, твоё сердце может очерстветь. Я не буду ждать тебя в Верхнем так скоро. Просто не доводи до нового мятежа, но уже против тебя.

Никто не придал значения этим словам. А зря. Цений уже тогда изменился, просто не признавал этого. Йели плакала на груди брата. Они шептались о чём-то своём, а я стоял рядом, смотрел в сторону и давал им это время. Мне хотелось, чтобы она знала — я здесь. Я не уйду

.— Люблю тебя, сестрёнка, — прошептал Джой. — Ты мой свет.

— А ты мой Феникс, братик, — ответила она. — Ты самый лучший. Пусть твой путь будет лёгким.

— Прощай, Джой, — сказал Цений. — Если бы не рана, мы даже могли бы заключить с тобой мир.

— Я был бы очень польщён, друг мой, — Джой улыбнулся. — А вы... Простите, если я не смог помочь вам когда-то.

— Ты помог, — Йели сжала его руку. — Когда уговорил меня стать Светлой.

Цений смотрел на Джоя, склонив голову и без прежней улыбки. Зандр тоже опустил голову, а я не мог смотреть на боль Йели. Джой ушёл тихо. Просто закрыл глаза и перестал дышать. Цений не отходил от него — стоял рядом, сжимая кулаки, и в его глаза была благодарность. Йели смотрела на брата пустыми глазами. В них не было слёз — только бездонная, чёрная пустота. Я шагнул к ней, обнял за плечи, прижал к себе. Не говорил ничего. Просто был рядом.

Вечером мы отправились на место Памяти. Там, под землёй, покоились все погибшие воины. Мы прощались с Джоем и с отцом в один день. Долмору отвели отдельное место — там, где его нашли. Плакали все. Пели прощальные песни. Я не буду описывать этот вечер — он был слишком болезненным, слишком личным. Скажу только, что когда все разошлись, Йели осталась одна у цветов, посаженных в честь брата. Её белое платье тянулось по земле, как шлейф. Она стояла, глядя на нежные лепестки, и вдруг запела. Её голос, чистый и прозрачный, срывался от слёз, но в нём было столько силы, что у меня перехватило дыхание.

Ты уходишь в высь,

В облаках словно Феникс паришь...

Твой смех умолк, погас твой свет,

Теперь мой мир в одиночество одет...

Прощай, мой брат, мой король.

Ты защищал того, кого считал врагом.

Но с тобой прощусь лишь до зари,

Обещал ко мне в виде феникса прийти.

И если ночь напомнит о твоей судьбе,

Я буду знать: твоя часть всегда во мне.

Твой клинок лежит на звёздной пыли,

Где наш лес под луной не говорит.

И роса на листьях непроста,

А слёзы мои осветили тебе небеса.

Но в пепле битв, где гаснет твой ясный взгляд,

Я ищу тот уголёк — твой уход бьёт меня как яд...

О, вечный Феникс, дух из древних грёз!

Дай знак мне в ветре, в шелесте берёз.

*Пусть в пламени заката твой взмах крыла

Напомнит, что разлука не была Не была навек.

Лишь сон до той поры,

Пока в огне не возродишься ты.

Я буду петь у древних зеркал озёр,

Где отраженье наших душ всё ещё живёт.

И в каждый рассвет, в багряный полёт,

Твоё имя ветру отдам, встану к нему во весь рост.

Мы — дети звёзд, но нам знакома боль,

Твой дух в моей крови, но почему я не с тобой?

Почему ты не со мной...?

Она упала на колени. Закрыла лицо руками, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Я не выдержал. Вышел из тени, подбежал к ней, опустился рядом. Обнял, прижал к себе, не говоря ни слова. Она вздрогнула, подняла на меня заплаканные глаза, но не отстранилась. Только прижалась крепче, уткнувшись лицом мне в грудь. Мы сидели так долго. Смотрели на цветы Джоя, на луну, что серебрилась в небе, на звёзды, что зажигались одна за другой. Её рука лежала в моей, и я чувствовал, как понемногу утихает дрожь. Мы говорили. Обо всём, что накопилось. О страхах, о надеждах, о будущем. И впервые за долгое время на душе стало спокойно. Луна светила нам. Свидетельница всех наших тайн. Но впереди была встреча с Цением, которая обещала изменить всё. И я был готов.