Без звёзд

Мы шли, не останавливаясь. Ноги гудели, пепел скрипел под сапогами, но никто не жаловался. Впереди, за поворотом, уже виднелась проклятая площадь — место, где сегодня решатся судьбы. Где сегодня, возможно, погаснут последние искры надежды. Воздух был тяжёлым, пропитанным страхом и предчувствием смерти. Даже ветер затих, будто боялся потревожить то, что должно было случиться.

Я представлял их. Енни. Зандра. Чинна. Уччи. Маму. Отца. Всех, кто сейчас стоит там, прикованный цепями, и смотрит на последнее в своей жизни солнце. Думает ли отец о том, как ошибался? Чувствует ли мама хоть каплю тепла перед тем, как её поглотит тьма? А Енни... Енни, наверное, злится. Злится на меня, на мир, на эту несправедливость. И улыбается сквозь слёзы, потому что не хочет показывать слабость.

Я сжал кулаки. Нет. Этого не будет. Мы подобрались ближе. Площадь была забита эльфами — сотни, тысячи существ, в чьих глазах застыл один и тот же вопрос: «Кто следующий?» Раньше казни были для них желанным развлечением, кровавым зрелищем, от которого захватывало дух. Теперь же они стояли, вжавшись друг в друга, и в каждом взгляде читался страх. Страх того, что завтра на этом месте окажется кто-то из них.

— Откуда здесь другие эльфы? — голос Йели дрожал. — Разве они не ушли из клана?

Я видел, как она сжимает посох, как её пальцы побелели от напряжения. Рядом с ней, чуть позади, замер Лайл. Он выглядел спокойным, но я знал — внутри у него всё кипит.

— Кажется, Долмор приказал отыскать обычных жителей, которых мы отправили за территорию клана, — ответил я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Теперь они боятся его кары и вынуждены смотреть на... Это.

Я не договорил. Слова застряли в горле. Слишком много боли, слишком много несправедливости. Лайл покачал головой, но ничего не сказал. Только кивнул в сторону толпы.

— Да, но нашли не всех, — сказал он. — Некоторые всё же покинули клан, пока всё это не кончится. Давайте за мной. Только не привлекайте внимание.

Мы смешались с толпой. Протискивались между эльфами, стараясь не смотреть им в глаза. Уччи шёл, опираясь на моё плечо. Его лицо было бледным, глаза почти закрывались, но он держался из последних сил. Лайл посмотрел на него, покачал головой, но промолчал. Он видел эту жертву, эту внутреннюю силу, и, кажется, даже зауважал мальчишку.

Я прижал Уччи ближе, чувствуя, как дрожит его худое тело. Остаться без чувств — самое страшное, что может случиться с живым существом. Никогда больше не ощутить боли, обиды, радости... Нет, я бы так не смог.

Мы замерли за спинами нескольких эльфов. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. И вот — шаги. Тяжёлые, уверенные. На площадку вышел он.

Мэйн. Вестник. Он шагал важно, как павлин, распустивший хвост. На его губах играла ядовитая улыбка, а глаза, чёрные, как сама бездна, скользили по толпе, выискивая слабых, напуганных. Он хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел.

Стражники выводили наших. Одного за другим. Енни. Зандра. Чинна. Маму. Отца. У каждого на руках звенели кандалы, на лицах застыла усталость и горечь. Но никто не плакал. Никто не просил пощады. Долмор взгромоздился на трон, который вынесли специально для этого зрелища. Он сидел, как паук в центре паутины, и ждал. Ждал крови. Вестник вышел вперёд. Его голос, ровный и холодный, разнёсся над площадкой.

— Сейчас вы все узнаете, какова цена непослушания, предательства, лжи... Вы должны быть покорны, иначе у вас не будет не только светлого, но и тёмного будущего. Эти эльфы могли закончить жизнь иначе. Вы все могли выбрать иной путь — путь безусловного послушания и стоять рядом со мной сейчас. Но они, а затем и вы, придумали какую-то "систему", и теперь они заплатят...

Он сделал паузу, смакуя момент, оглядывая каждого с головы до ног с презрением и усмешкой. Этот шакал питался страхами, как падальщик.

— Хотел сказать, что самым ценным, — продолжил он. — Но что нам их жизни? Бунтарей нельзя жалеть, иначе так можно и самому против власти пойти. Вы все здесь, значит, у клана ещё есть шанс на послушных солдат. И мы, может быть, сохраним ваши жизни. В любом случае, одни погибнут, другие родятся. Зачем нам большой клан? Нужны сильные воины, а не те, кто только едят и боятся собственной тени.

— А ты и сам только ешь и боишься Долмора, — голос Цения прозвучал неожиданно громко. — Долго учил его слова? Наверняка весь вечер. Ох, мой дядюшка привык брать на себя слишком много.

Он стоял на коленях, но в его глазах не было страха. Только насмешка. Его голос подхватил другой, не менее насмешливый.

— Вот-вот, — сказал Джой. — Хоть бы что-то от своей гнилой души сказал... А хотя нет. У тебя же нет её. Ты даже такую потерял. Или оставил повелителю "на сохранение"?

Джой улыбнулся, и эта улыбка, несмотря на цепи, была светлой. Цений рядом с ним кивнул, поддерживая. Мэйн нахмурился. Его самодовольство на миг дало трещину. А потом в толпе кто-то свистнул. Лайл. Жители, воспрянув духом, закричали, засвистели, зашумели. На миг показалось, что сейчас всё изменится.

Долмор обвёл толпу взглядом. Холодным, тяжёлым, как каменная плита. Шум стих. Все замерли, боясь даже дышать. Вестник схватил Джоя за воротник. Подтащил к себе, заглянул в глаза. Его голос стал тихим, но от этого не менее страшным.

— Ты уйдёшь вторым, — прошипел он. — У меня всё прекрасно. Я променял сестру на власть, избавившись от неё лично. Ей тогда было всего двести лет, она даже ничего не поняла. Просто спала ночью. Но я знал, что когда-то ей тоже захочется власти и богатств. Всем захочется. Она была такая хрупкая и слабая, что я испытывал только отвращение. В нас текла одинаковая кровь, кровь слабаков. И я это исправил. Долмор щедро меня наградил за... бездушие. Поэтому да: у меня теперь нет души. И я горжусь этим. Только равнодушие и жестокость делают эльфа сильным. Когда его не останавливает мнимая любовь, которой не существует. Это сказки для слабых, а я сильный. А вот ты предал клан, так ещё и возглавил новое движение таких же самонадеянных эльфов. Таким никогда не рады. Даже сестра сбежала от тебя с тем мальчишкой. Обидно, верно? А вот я давно не испытываю тоски по своей сестре. Я совершенен как воин. И я пуст как личность. Но душа не нужна, когда есть столько власти и богатства. Они всё возмещают.

Джой не дрогнул. Только светлая бровь чуть приподнялась, и в этом жесте было столько презрения, что у меня сердце забилось быстрее. Йели рядом со мной всхлипнула. Я поцеловал её в макушку, чувствуя, как пахнут её волосы — дымом, страхом и чем-то неуловимо светлым. Она смотрела на брата, и по её щеке текла слеза. Цений напряг скулы. Слова Вестника задели его за живое — он тоже знал, что такое предательство семьи. Собственный дядя запер его в темнице, как крысу. И тут зазвенели кандалы. Отец шагнул вперёд. Тяжело, но твёрдо. Все взгляды устремились на него. Даже Долмор замер, постукивая пальцами по трону.

— Здесь все говорят длинные речи? — сказал он. — Что ж. Я и не думал, что жизнь закрутит меня в таком вихре. Я предал сначала семью, за что душевно поплатился, потом обманул Долмора, который оказался не таким уж и сильным. Очередной эльфёнок, который очень захотел управлять другими эльфятами, но знаний не хватает. И знаете, что? Я не жалею, что не стал таким, как Вестник. Я не смог убить сына, да, я не сумел ранить жену и просто спрятал её за оружием на складе, а она потом неплохо помотала вас. Когда-то я влюбился в неё за эту силу духа, которую после пытался подавить, потому что... Так было проще.

Он горько усмехнулся. Впервые в жизни я видел его таким — сломленным, но честным. Без масок, без брони. Просто уставший отец.

— Семья никогда не была для меня на первом месте, — продолжал он. — Я считал, что "настоящие Тёмные" не должны иметь таких ценностей. Но... Как же я ошибался. Эта система, о которой что-то невнятно говорил Вестник, сработала и на мне. Мы столько всего делаем, потому что нам говорят, что именно так правильно. Но что из этого "верно"? Убивать семью? Предавать? Что из этого правильно? Мне кажется, только верность семье и... любовь. Я понял это слишком поздно.

Его голос дрожал. Я смотрел на него и не верил своим глазам. Отец, который всю жизнь учил нас жестокости, стоял сейчас перед толпой и говорил о любви.

— Енни, малышка, мне жаль, — сказал он. — Я люблю вас. Папа не умел этого показывать. Мне было страшно, что вы вырастете беспомощными и не сможете выжить здесь. Но... Я никогда так не ошибался. Вы сильнее меня. И сейчас погибнете по моей вине... Найрос, прости меня за слабость. Ты всегда в меня верила, а я тебя подвёл. И теперь даже сына перед смертью не увижу. Мне жаль и очень стыдно. Я мерзкий тиран и вы имеете право злиться. Всегда имели. И если бы я мог вернуться в прошлое... Я бы снёс этот чулан и обрубил свои мерзкие руки, которые запирали его и оставляли детей там. А вы терпели. Вы всё выдерживали. И мне... больно, что на том испытании я не смог помочь вам. Что Зилу пришлось убить товарища, а Енни — подруг. Простите своего трусливого старика, если сможете. Хотя бы... когда-нибудь, не сейчас. Я не имею права просить прощения.

Слеза. Одна-единственная, но такая настоящая, скатилась по его щетине. Его голубые глаза потухли, и в них не осталось ничего, кроме боли и сожаления. Енни плакала. По-настоящему, навзрыд, не скрываясь. Она вытирала слёзы, но они текли снова и снова. Всю жизнь она ждала этих слов. Ждала, что отец просто скажет, что любит её. Сестрёнка захлёбывалась собственными слезами, смахивая их, но они снова появлялись.

Мама стояла рядом, бледная, с каменным лицом. Она не плакала. Она уже привыкла подавлять эмоции. Но я видел, как дрогнули её губы, когда она смотрела на него.

— Папочка, прости, эльфы не плачут... — прошептала Енни.

— Плачут, малышка, — ответил он. — Все плачут. Иначе мы оба ненастоящие эльфы. Потому что я тоже плачу. Видишь?

Он усмехнулся, глядя на неё. Енни улыбнулась сквозь слёзы. Рванулась к нему, но кандалы звякнули, удержав её. Отец тоже попытался вырваться, но тщетно. Я замер. Внутри всё боролось. Сердце хотело простить. Разум кричал, что это может быть ложью. Что после этого он снова отвернётся, снова сделает вид, что мы для него ничто. Но одна слеза всё же скатилась по моей щеке. Я не смахивал её.

— Малец, ты чего? — тихо спросил Лайл.

Я не ответил. Йели коснулась моего плеча своей лёгкой ладонью.

— Отец относился к ним ужасно и предал семью, но потом начал помогать Зилу, — сказала она. — Я верю в искренность извинений и дала бы ему шанс. Один, хрупкий, но шанс. Всегда нужно, чтобы кто-то в тебя поверил, чтобы измениться. Иначе всё зря.

— Я не знаю, Йели... — я покачал головой. — Это сложно. Но мне больно видеть его таким. И очень жалко маму с Енни. Я... Я не хотел, чтобы всё вышло так. Я просто хотел, чтобы мной гордились. Чтобы он назвал меня сыном. А когда это случилось, я начал мечтать... чтобы он просто отстал от меня. А теперь... чего я теперь хочу? Снова стать его сыном? Но вдруг это очередная ложь?

— А вдруг правда? — она посмотрела мне в глаза. — А ты даже не попробуешь. Всегда можно отдалиться от родных. Но если не попробовать простить, будешь жалеть всю жизнь. Но решать только тебе. Я поддержу любой твой выбор.

Йели обняла меня. Крепко, по-настоящему. И я уткнулся лицом в её белоснежные волосы, чувствуя, как внутри понемногу отпускает. Долмор ударил ногой по площадке. Грохот разнёсся над толпой, заставляя всех замереть.

— Хватит слёз и жалоб! — закричал он. — Начинаем казнь. Мы решили, что первым за острый язык будет голубок.

— Я Чинн, — крикнул тот. — Мои волосы даже не голубые, а синие!

— Какая разница? — усмехнулся Вестник. — Они не слишком отличаются. И хватит менять тему! Ты не проведёшь нас снова. Шут довольно набегался.

Вестник толкнул Чинна к толстому дереву. Того быстро привязали, но он не сопротивлялся. Только смотрел в толпу, ища нас. Ища поддержку. Не нашёл.

— Скажи что-то напоследок, — сказал Долмор, — раз уж все любят длинные разговоры. Может, спать лучше буду после ваших сказок.

— Я не жалею ни об одном из сказанных слов, — ответил Чинн, и его голос был твёрдым. — Потому что все они не пропитаны ядовитым услужничеством. Я не пытался кому-то понравиться и был настоящим. Мои родители сдались, а я не хочу повторить их судьбы. Я верил своим чувствам и давал им волю, чтобы они не съели меня изнутри, как вас. Мне бы очень хотелось, чтобы кто-то продолжил моё дело и напоминал вам, что слизни править не могут. И те, кто запирают детей с этими самыми слизняками — тоже. Я не погибаю, а ухожу с высоко поднятыми кудрями! И однажды я приду к тебе в кошмаре, Мэйн, и напомню, какой ты жалкий заяц. Пешка Долмора. Жертва, возомнившая себя хищником.

Толпа взорвалась аплодисментами. Даже Долмор и Вестник замерли. Зандр аплодировал громче всех, пытаясь вырваться из цепей. Он крикнул, смотря на Чинна.

— Я был неправ, считая тебя ненадёжным, — сказал он. — Ты лучший товарищ, Чинн. Спасибо за помощь, друг. Ты уходишь достойно. Прости, что не спас вас.

— И тебе спасибо, Занд, — ответил Чинн. — Я вас не забуду. Всех вас. Даже если вы меня раздражали.

Зандр приложил руку к сердцу и склонил голову. Чинн ответил тем же. Я понял — медлить нельзя. Чинн закрыл глаза, выпрямившись. Его пальцы дрожали. Енни отвернулась, закрыв лицо рукой. Мэйн вышел вперёд, выстрелил тёмной энергией рядом с его головой, но специально мимо.

— Страшно? — спросил он. — Правильно, бойся.

— Не стоит тянуть время, — ответил Чинн. — Сделай всё быстро.

— В этом и вся сладость, — усмехнулся Вестник. — Это очень долгий и мучительный процесс. Чем дольше, тем интереснее.

Я засвистел. Громко, пронзительно. Все обернулись. Я вышел из толпы. Йели, придерживая подол платья, шла за мной. А потом она запела. Колыбельную. Ту самую, что пели нам в детстве, не понимая, какую боль вкладывают в слова. Её голос лился, как тонкое птичье пение, чистое и прекрасное.

Спи, мой эльфёнок, под светом Луны,

Что правит ночами с большой высоты.

Её серебро — нам закон и броня,

И нету на свете сильней чем она.

Луна-госпожа, дай нам силу твою,

Чтоб выжил сильнейший в ночи бою.

Освети путь тому, кто достоин власти,

Кто не знает страха и горькой сласти.

На землю спустилась Луны коса,

Спи, эльфёнок, прикрой глаза.

В шёпоте ветра услышишь приказ,

Сила ночная окутает нас...

Енни допела последние слова. Повернулась к нам. И улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, светло. Я подмигнул ей. Йели сжала мою руку.

— Зил, ты жив! — крикнула Енни.

— Я знал, что он придёт, ха-ха! — добавил Чинн.

Долмор вскочил. Его лицо покраснело от злости, брови нахмурились. Его голос пронзил небо вокруг.

— Какой тьмы здесь творится?! Мэйн!

— Я... не знаю, — растерялся Вестник. — Стражники не убили вас?

— Скорее мы усыпили их, — сказал Лайл, выходя вперёд. — Не слишком надёжная охрана. Вы бы хоть отдохнуть им дали немного, а то все... без ног валятся.

— Я знал, что мне следовало избавиться от тебя лично! — прошипел Мэйн.

— А что же не избавился? — усмехнулся Лайл. — Ты всем так угрожаешь, а дети правы. Мы слишком погрязли в неправильных вещах. Пора выйти к свету. Ну или выйти из тьмы.

— Эта колыбельная была спета не просто так, — сказал я, глядя на толпу. — Нам с детства говорят, что достоин жить лишь сильнейший. Но мы все рождены не просто так, и Луна светит одинаково для каждого. Нельзя отбирать жизни у тех, кто кажется слабее. Именно обычные эльфы строят дома, становятся воинами и защищают нас. Не все должны быть жестокими. Мы разные — и это правильно.

Мама и отец улыбнулись. Енни расплакалась — но теперь от облегчения. Чинн присвистнул, Цений поддержал его, а Зандр и Джой одобрительно кивнули.

— Вот же хитрые! — воскликнул Чинн. — Они почти поверили, что вы нас оставили. А я сразу сказал, что вы придёте. Потому что ты упёртый и тебя так просто не убить. Но не могли бы вы развязать меня?

— Сегодня мы закончим начатое, — сказал Вестник.

Он запустил чёрный сгусток в Чинна. Прямо в лицо. Долмор усмехнулся, глядя на нас.

— Вот больше и нет... — начал он.

Уччи сделал рывок. Сгусток замер в воздухе, прямо перед глазами Чинна. Долмор побледнел. Вестник дёрнулся, пытаясь заставить энергию двигаться, но тщетно.

— Что, малыши победили вас? — усмехнулся Цений.

— Я ещё с тобой разберусь! — закричал Долмор.

Уччи раскрыл глаза. Они стали зелёными — цвета эксполта. Того самого, что он впитал в себя, чтобы спасти всех.

— Он проклят! — закричал Вестник. — И нас тоже проклянут...

— Тьма в моей душе! — воскликнул Цений. — Что он такого выпил, что его глаза похожи на пламя дракона?

Уччи улыбнулся. Странно, неестественно. Но в этой улыбке была сила, какой не было ни у одного из нас.

— Ты почти прав, друг мой, — сказал он. — Только не выпил, а поглотил. Вы хотели уничтожить нас эксполтом? Получите сполна!

Он направил руки на Долмора и Вестника. Они едва успели отскочить.

— Чего стоите, глупцы? — закричал Вестник. — Убейте их, быстрее!

Началось. Стража побежала на площадку, размахивая разными видами оружия. Цений и Джой сражались ловко, несмотря на кандалы. Чинн, освобождённый Уччи, бился рядом. Я пробивался к нему, чувствуя, как силы возвращаются.

— Это точно Уччи? — спросил Чинн. — Что с ним происходит?

— Долгая история, — ответил я, отбиваясь от стражника. — Ему пришлось впитать энергию эксполта. Он не до конца управляет ей.

— ЭКСПОЛТА?! — закричал Чинн. — Как ты это допустил? Это же...

— Не кричи, — перебил я. — Нужно свергнуть власть, а потом помочь ему. И всё под контролем... Ну или почти. Могло быть хуже, кажется.

— Это безумие, как и всё, связанное с тобой, — он покачал головой, но улыбнулся. — Но ты прав. Покажем им, как нужно сражаться! Я с тобой до конца.

Он подставил мне кулак.

— Брат за брата? — спросил он.

— Как и всегда! — ответил я.

Мы ударили кулаками и разбежались.

Вокруг кипел бой. Джой и Цений сражались спина к спине, не смотря на кандалы. Зандр пробивался к Уччи через толпу нападавших. Он увернулся от очередного выпада, делая это ловко даже с завязанными руками. Белые волосы взмыли в воздух.

— Уччи, не освободишь нас своим шаром? — крикнул он.

— Сейчас... — ответил тот.

— Шаром? — испугался Цений. — Нет, он же добьёт нас!

Уччи отпустил сгусток, потёр руки и дотронулся до оков. Они растаяли, как снег летом. Цений громко выдохнул, плечи расслабились.

— Тебя нужно меньше трогать, иначе расплавишь, — сказал он. — Но неплохо, для ребёнка. У вас странная компания, но вполне рабочая.

Уччи освобождал всех наших. Долмор заметил меня, оскалился и бросился вперёд. Я не успел среагировать, так как был занят высматриванием обстановки вокруг. Он больно схватил меня за кисти рук, поднял над землёй.

— Я знаю, это твоя вина, — прошипел он. — Ты заставил их следовать твоему примеру и поэтому погибнешь первым. Может, они повторят за тобой и тоже погибнут. Тогда ты хотя бы где-то пригодился бы.

Я смотрел ему в глаза. Страха не было. Только пустота. Я пытался вырваться, дёргался, но хват врага был слишком крепким. И в этот момент отец сбил его с ног.

— Не трогай моего сына! — закричал он.

— Очнулся "отец"! — усмехнулся Долмор. — Ты и сам навредил ему больше чем я.

— Знаю и не прощу себя, — ответил отец, сжимая кулаки. — Но это его право — проклинать меня за сломанную жизнь. А ещё он такой же "неприличный", как и его отец! Я горжусь сыном!

Я смотрел, как они сражаются. Как отец, несмотря на годы ненависти, защищает меня. Он жестом указал мне уходить. Я побежал. Оглянулся. Они боролись на земле, и отец держал тирана за ногу, не давая подняться. Его голубые глаза провожали меня, а на лице было что-то похожее на смущение.

Я провёл рукой по кисти другой руки, которая чуть порозовела. Боли не было. Вернее, внутри всё жгло сильнее.

Сердце разрывалось. Я только обрёл отца, даже почти принял его — и уже терял. А передо мной вырос Вестник. Он смотрел с противной ухмылкой сверху вниз.

— Ну здравствуй, трусишка-зайчишка, — сказал он. — Вот мы и встретились... Отец тебе не поможет, как и друзья. Все слишком заняты. Покажешь свои навыки, если они есть? Или ты только речи говорить умеешь? Больше некому тебя спасти, ты один...

Я смотрел ему в глаза. Сжимал меч. Товарищи были далеко, в гуще боя. Я был один. Но один — не значит одинок. И он это узнает.