Без звёзд

Двадцать долгих, выматывающих лет, а я всё ещё «забирал чужое» в свои триста двадцать лет. Ну хорошо, воровал. Это слово всегда звучало в голове голосом отца — презрительным, ледяным, как ночной ветер, пробирающий до костей. Но что мне было делать? Кора деревьев, которую грызли голодающие эльфы, была горькой и жёсткой, как сама наша жизнь. Она царапала горло, оседала на зубах противным налётом, и даже вода не смывала эту горечь. А мне нужно было кормить не только себя.

Енни не разговаривала со мной. Совсем. Но когда наступал вечер, и тени удлинялись, становясь похожими на длинные пальцы, тянущиеся к нашим окнам, она молча вставала рядом, и мы шли на охоту. Наши движения стали отточенными, почти неуловимыми — мы передвигались бесшумно, как тени, и исчезали так же быстро. Мы стали командой — лучшими ворами в клане. И ненавидели это. Каждый взгляд, каждый жест говорил: мы делаем это не ради удовольствия, а ради выживания. Но говорить об этом вслух было выше наших сил.

Я приносил часть добычи Йели. Мы встречались в лесу, в том самом месте, где когда-то впервые заговорили о звёздах и мотыльках. Она никогда не рассказывала, где прячется её клан, а я не спрашивал. Почему? Чтобы однажды не проговориться под пытками? Чтобы не выдать их врагам? Я не знал. Но пусть её тайна останется с ней. Мне достаточно было знать, что она есть. Что где-то там, в этой тьме, горит её свет — слабый, далёкий, но такой нужный.

Я сидел на пеньке после скудного обеда и точил меч. Металл пел под пальцами, жаловался, скрипел, но лезвие становилось острее с каждым движением — с каждым мерным вжик-вжик, от которого замирало сердце. Я забрал его из чулана, пока никто не видел. Отец всё равно не замечал. Он перестал замечать нас давно — мы стали для него такими же привычными, как старая мебель, которую не выбрасывают, но и не замечают.

— Зандр, ты чего такой взволнованный? — спросил я, поднимая голову.

Он вынырнул из-за деревьев, как тень — бесшумно, плавно, будто сам воздух расступался перед ним. Белые волосы развевались на ветру, янтарные глаза горели тревогой, в них метались отблески чего-то тёмного и неотвратимого. За эти двадцать лет мы стали не просто знакомыми — мы стали братьями по оружию. Я учил его сражаться, и он оказался способным учеником. Теперь он владел мечом не хуже меня, и его удары стали тяжёлыми, как приговор.

— Я такое узнал, — его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Мэйн готовит нападение с ещё несколькими эльфами. Они хотят подчинить себе власть. Говорят, с ними будет ещё кто-то из нашего клана. Не знаю, кто это, но они планируют обмануть всех.

— А что насчёт Светлых? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Мне не интересна судьба этих белых, — он дёрнул плечом. — Но да. Джой должен погибнуть сегодня ночью или в ближайшие дни.

— Нужно остановить предателей, — я провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. — Ну, чтобы было спокойно в клане.

— Не думаю, что мы справимся вдвоём, — Зандр покачал головой, и его белые волосы метнулись из стороны в сторону.

— Ты попробуй сражаться со своими врагами, а не думать, — усмехнулся я. — Твой разум острый, но меч надёжнее.

— Ты решил шутить сейчас? — он прищурился, но в уголках его губ дрогнула тень усмешки.

— Прости, не смог удержаться, — я поднялся, отряхивая доспехи. — Ты думаешь, кто-то поверит молодым эльфам? Я так не считаю.

— Разумеется, не поверят, — раздался голос откуда-то сверху, насмешливый и звонкий. — Но одни вы и не справитесь.

Мы вскинули головы и увидели его. Эльф с синими кудрями, такими яркими, что они, казалось, светились в полумраке, поглощая последние отблески заката. Зелёные глаза, в которых плясали озорные искры, смотрели на нас с высоты. Он сидел на ветке, болтая ногами, и смотрел на нас с таким видом, будто всю жизнь только и ждал этого момента — чтобы спуститься и перевернуть всё вверх дном.

— А ты ещё кто такой? — я прищурился, осматривая странного незнакомца. — И в какую синюю траву ты упал?

— Странно, что вы обо мне не слышали, — он спрыгнул с ветки, приземлившись с лёгкостью кошки. — И твоя шутка совершенно не остроумна. Я — Чинн. Это имя вам ни о чём не говорит?

— О том, что ты не самый скромный эльф, — буркнул Зандр, скрещивая руки на груди. — Я Зандр, а это Зил.

— Да-да, мне это не слишком интересно, — Чинн отмахнулся, будто от надоедливой мухи. — Я могу помочь вам, ради веселья. — он подмигнул. — И ещё: вы связались со знаменитым эльфом. Я люблю обманывать взрослых из нашего клана, показывать трюки своей силой, а потом забирать драгоценности. Я — Чинн неуловимый!

— Такой уж прям и неуловимый? — в голосе Зандра сквозило сомнение.

— Да, естественно! — Чинн вздёрнул подбородок. — Меня ни один стражник ещё не поймал. Правда, они в основном старые и медлительные... Но это не имеет значения.

Я посмотрел на Зандра. В его янтарных глазах читалось сомнение — тяжёлое, как свинец. Я и сам не знал, что думать. С одной стороны — болтливый выскочка, который мог принести больше проблем, чем пользы. С другой — дополнительная стрела в колчане никогда не помешает.

— Что думаешь, Занд? — спросил я.

— Не нравится он мне, — Зандр покачал головой. — Слишком несерьёзный и болтливый. — он помолчал. — Но... помощь не помешает. Даже такая... сомнительная. — его голос стал твёрже. — Только если он нас предаст, я вас обоих казню мечом прямо на месте.

Чинн хмыкнул, ничуть не испугавшись. На его губах заиграла кривая усмешка, а в глазах заплясали озорные искры.

— Я сделаю вид, что это моя ловкость так влияет на вас, — он поклонился с преувеличенной грацией. — Значит, нужно помешать предателям устроить восстание и убить Светлых? — он задумался, потирая подбородок. — Звучит весело! Ну и, возможно, я хочу избавиться от Мэйна. Он говорил, что если придёт к власти, то казнит меня в первую очередь, потому что ему надоели мои трюки. — его глаза загорелись озорством. — Вот бы завязать его уши в узел и...

— Встретимся вечером, возле главных ворот, — перебил его я.

— Может, скажем о сговоре другим эльфам? — предложил Зандр.

— А кто нам поверит? — я усмехнулся. — Мы имеем не лучшую славу. К тому же, предателей явно будет немного. И если они устроят настоящее восстание, то все всё равно об этом узнают, а мы потянем время. — я задумался. — Хотя... Можно рассказать, чтобы другие были готовы защищаться. Правда, я бы не рассчитывал на поддержку.

— Хорошо, — Зандр кивнул. — Но ты, Чинн, теперь с нами. Поэтому не думай предавать нас.

— Не обещаю, — Чинн пожал плечами.

Увидев, как Зандр взглянул на него — холодно, тяжело, с той самой ледяной решимостью, от которой у врагов подкашивались колени, — его улыбка слегка померкла. Он махнул рукой, но уже без прежнего энтузиазма.

— Хорошо, я шучу, — вздохнул он. — Никогда не понимал, зачем избавляться от эльфов из своего же клана. Я с вами. — он помолчал. — Но у меня никогда не было друзей, так что не привыкайте ко мне. Я с вами только до конца этого безумия.

Мы разошлись. Каждый ушёл в свою сторону, в свою темноту, но с одной мыслью: вечером мы встретимся снова. Я шёл к ней. К Йели.

Лес встретил меня прохладой и запахом прелой листвы — сырой, землистой, с горьковатыми нотками увядания. Ноги сами несли меня к старому дубу, под которым мы встречались каждую ночь все эти двадцать лет. Я knew каждую трещинку на его коре, каждый корень, выступающий из земли, каждую ветку, склоняющуюся к нам, как свидетель.

Она сидела на бревне, излучая тот самый ясный, белый свет, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Её белые волосы струились по плечам, переливаясь в лунном свете, и казались серебряными нитями, сотканными из самого неба. Я подкрался сзади, бесшумно, как учил отец — ступая с пятки на носок, задерживая дыхание. Но она всё равно почувствовала. Вздрогнула, обернулась — и на её лице расцвела улыбка. Та самая улыбка, ради которой я был готов на всё.

Она обняла меня. Крепко, по-настоящему. Её руки обвили мою шею, и я почувствовал тепло её тела даже сквозь доспехи. И в этом объятии я забыл обо всём — о голоде, о страхе, о предстоящей битве, о том, что за спиной меня ждала пропасть. Был только этот миг. Только она. Только тишина, наполненная биением двух сердец. Мы сели рядом, плечом к плечу. Я чувствовал, как её плечо касается моего, и это прикосновение жгло сильнее любого пламени. Времени было мало, но я не мог не сказать.

— Йели, — начал я, глядя в темноту между деревьями, — я должен сказать... Кажется, Мэйн готовит восстание против власти и... Против вас. Он заманит клан твоего брата в ловушку.

Она даже не вздрогнула. Только посмотрела на меня своими мятными глазами — спокойными, глубокими, как лесные озёра. Но в них горела стальная, несгибаемая решимость.

— Значит, мы дадим отпор, — сказала Йели. — Ты же со мной, а я ничего теперь не боюсь.

— Я это и хотел сказать... — я запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Свет мой, я не могу быть с вами. Клан меня и так не любит, а если я встану против своих же, на вашу защиту, то меня в лучшем случае запрут в темнице. Я стану... изгоем, и не буду полезен вам.

Она молчала. Смотрела куда-то в даль — сквозь деревья, сквозь время. В её глазах отражалась Луна, и казалось, что она видит что-то, недоступное мне.

— Зил, — наконец произнесла она. — Нас учили жестокости с детства. Я помню ту колыбельную. Детям её пели каждую ночь про Луну. Но она не одобрила бы то, что происходит между эльфами сейчас.

— Но я не могу встать на сторону света, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает горечь.

— Тогда просто послушай колыбельную ещё раз, — она повернулась ко мне, и в её глазах была мольба. — Может, она направит тебя на верный путь, и ты поймёшь, что не стоит бояться вставать на сторону истины. Не на нашу сторону, а за справедливость. Ведь нет ничего хуже пустой жизни из-за страха.

Она запела. Её голос, тихий сначала, становился всё громче, заполняя собой лес, заполняя мою душу. Мурашки побежали по спине, затанцевали, а потом замерли, убаюканные этим нежным, мягким звучанием. И в этом пении была не красота — была правда.

Спи, мой эльфёнок, под светом Луны,

Что правит ночами с большой высоты.

Её серебро — нам закон и броня,

И нету на свете сильней чем она.

Луна-госпожа, дай нам силу твою,

Чтоб выжил сильнейший в ночи бою.

Освети путь тому, кто достоин власти,

Кто не знает страха и горькой сласти.

На землю спустилась Луны коса,

Спи, эльфёнок, прикрой глаза.

В шороте ветра услышишь приказ,

Сила ночная окутает нас.

Она замолчала. Посмотрела на меня. В её мятных глазах была сталь. Твёрдая, несгибаемая сталь, за которой пряталась дрожь — едва уловимая, как трепет крыльев бабочки.

— Ты правда считаешь эти песни безобидными, детскими? — спросила она. — Именно они учат эльфят жестокости, которая потом губит невинных. Никто не замечает, как наше мировоззрение подстраивается под подобные песни.

— Но у меня нет выбора, Йели, — я провёл рукой по лицу. — Здесь моя семья. Не заставляй меня выбирать между тобой и ними.

— Я не хочу мучить тебя, — она коснулась моей руки, и это прикосновение обожгло. — Но мы можем больше не увидеться. Я... буду скучать. — она помолчала. — Но всё же, если ты определишься, я всегда помогу тебе. Я обещаю прийти на помощь вашему клану, если вы найдёте в себе силы пойти против жестокой системы. — Йели сжала мою ладонь. — Только не опускай руки.

Мне стало жутко. Не от страха — от осознания. Она была права. Эта колыбельная, которую мы пели детям, была не просто песней. Это был приказ. Приказ быть жестокими. Беспощадными. И никто — никто — не замечал этого, пока она не открыла мне глаза.

Йели обняла меня. И я почувствовал боль. Жгучую, невыносимую. Что это? Жалость? Любовь? Я не знал. Знал только, что внутри меня борются две силы — тьма, в которой я вырос, тёмная и липкая, как смола, и свет, который подарила она — чистый, прозрачный, ослепительный.

Она поднялась. Быстро, почти бегом. Оглянулась на меня — и в этом взгляде было столько боли, что я едва не бросился за ней, едва не закричал, и не разорвал эту тишину. Но остался сидеть, сжимая в руках пустоту, чувствуя, как холод просачивается туда, где только что было тепло. А потом пошёл домой. К той, которая ждала. К сестре. Енни стояла у входа в дом, стреляя из лука в мою старую накидку. Стрела просвистела мимо моего уха, когда я проходил мимо — волосы шевельнулись от ветра. Я даже не вздрогнул.

— И где ты был? — спросила она, не поворачиваясь. — Опять.

— Гулял по лесу и тренировал новые удары, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да? — она резко развернулась, и в её глазах вспыхнул огонь. — С этой белой?

— Нет, один! — выпалил я. — О чём ты говоришь, Йел... Енни!

Её глаза вспыхнули — в них полыхнуло пламя, готовое сжечь дотла. Голос стал ледяным, полным презрения и ярости, будто сама смерть заговорила её устами.

— Как ты меня назвал?!

— Никак, — я отступил на шаг. — Сестрой любимой. Говорю же, тренировался. Один. Абсолютно в одиночестве. Только я и моя тень.

— Ну да, — усмехнулась она, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня сердце сжалось. — Ты только тень и можешь поразить. И то если солнце скроется, и она начнёт исчезать.

Она бросила мне стрелу. Я поймал её на лету — древко обожгло ладонь, — и в следующий миг сестра уже атаковала меня. Всерьёз. Её глаза горели обидой и злостью, и в каждом ударе чувствовалась боль.

Я уворачивался. Не потому что боялся — потому что не мог поднять руку на неё. На сестру. На ту, ради которой я воровал яблоки в детстве. На ту, которую обещал защищать. Её удары становились слабее, дыхание — тяжелее. Лицо из злого превратилось в беспомощное, детское, и в глазах была та самая девочка из чулана. Та, которую бросили. Та, которую предали.

— Енни, послушай! — я перехватил её руку.

— Нет, это ты слушай! — она вырвалась из моего хвата. — Я не хочу, чтобы ты с ней общался. — её голос дрожал. — Я тебя могла уже давно выдать родителям или Долмору, потому что сразу ясно, к кому ты сбегаешь по ночам. — слёзы блеснули на её ресницах. — Но ты мой брат, который сделал для меня очень много в детстве. Ты часто прикрывал меня. И я жива благодаря тебе. Поэтому я была бы ужасной сестрой, если бы рассказала про твои побеги отцу. — она всхлипнула. — А я, глупая, всё ещё люблю тебя. Люблю, люблю, люблю... — её голос сорвался. — И всё же прошу тебя — прекрати общение с этой елью.

— Её зовут Йели, — тихо сказал я.

— Да хоть Ель, хоть Ёлка, это не имеет значения! — она топнула ногой. — Ты предаёшь наш клан, нашу семью, меня и самого себя. — она посмотрела мне в глаза. — В тебе живёт тьма, а ты тянешься к свету!

— Лучше тянуться к лучу света, чем тонуть в страхах и боли, — сказал я, чувствуя, как слова сами срываются с языка. — Если ты не можешь понять меня, значит, я погибну, но не предам её и самого себя...

— А я? — её голос вдруг стал тихим, почти шёпотом. — Я тоже часть "страха и боли"? — она села рядом, отодвинулась на шаг. — Ты считаешь меня бесчувственной тираншей, как они все? — слёзы текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки. — Почему ты так изменился, Зил? Вы почти не знаете друг друга, а мы вместе всю мою жизнь.

— Иногда можно встретить ту, — я посмотрел на свои руки, — чьи глаза говорят больше слов. Мы жили в одном клане, но она другая. Как только я увидел Йели, то почувствовал что-то новое...

— И что же именно? — спросила она, и в её голосе не было злости, только усталость.

Я сбавил тон. Говорил тихо, почти не дыша, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

— Не знаю, — признался я. — Но моё сердце стало биться по-новому. Оно больше не пустое и холодное. Йели права: нами управляют с детства. Они учат нас жестокости, чтобы мы отнимали чужие жизни, даже не моргая. Но я не могу.

— Что она с тобой сделала? — Енни покачала головой. — Ты стал таким слабым, точно не моим братом. Зил всегда был таким ловким и с сильным характером. — она помолчала. — Неужели это тоже ты? О каких чувствах можно говорить, когда она из другого клана? Там живут предатели! — её голос снова стал твёрже. — Зил, ты не можешь быть моим братом, если продолжишь общаться с ней.

— Ты заставляешь меня выбирать? — спросил я.

— Если тебе так будет проще, то да, — она посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде была решимость.

Я молча кивнул. Встал и пошёл. Всё очевидно. За спиной раздался грохот — она швырнула на землю лук и колчан. Крикнула что-то — я не разобрал слов, только боль в голосе, такую острую, что у меня внутри всё перевернулось. Но я не обернулся. Пусть строит свои стены. Я не буду их ломать. Руки жалко...

Вечер опустился на землю быстро, как палач, заносящий топор. Тени удлинились, стали гуще, и в них, казалось, прятались все страхи мира. Я готовился. Точил меч — вжик-вжик, вжик-вжик, — перекусывал всухомятку, не чувствуя вкуса. Хлеб был сухим, как песок, и царапал горло. Родителям ничего не сказал. Зачем? Чтобы они посмеялись? Чтобы отец снова назвал меня слабаком? Я верил, что если мы не справимся, другие эльфы услышат наши крики. Верил, что они придут на помощь. Глупо, конечно. Но без этой веры я бы не сделал и шагу.

Как только мы с Енни легли спать, я выскользнул в окно. Холодный ветер обжёг плечи — ночной, колючий, пробирающий до костей. Сердце колотилось где-то в горле. Я полез вниз, цепляясь за выступы, и вдруг моя нога соскользнула. Я повис — беспомощный, как яблоко на ветке, болтающийся в пустоте.

Чья-то рука схватила меня за шиворот и рванула вверх. Енни. Кто же ещё? Она затащила меня обратно, и мы оба рухнули на пол — глухой удар, треск половиц. Мой сапог, сорвавшись с ноги, улетел в окно и повис на дереве, раскачиваясь на ветру. Я бросил быстрый взгляд на босую ногу, потом на сестру.

Она смотрела на меня. В её глазах было всё: страх, злость, облегчение, счастье, обида и, кажется, даже надежда. Я отвернулся. Тишина длилась вечность.

— Ты решил умереть не от несчастной любви, а более необычным способом? — её голос дрожал. — Скажи спасибо, что тебя не настигла судьба сапога. — она усмехнулась. — Отец лично лишит тебя жизни за его потерю. Помнишь, как долго он искал эту обувь для тебя?

— Помню, — я провёл рукой по лицу. — Вряд ли отец станет тратить на меня время. Скорее, моя гибель случится раньше. Я не самый спокойный эльф и нахожу везде неприятности.

— Это точно, — она вздохнула. — Хоть какая-то правда. — Енни помолчала. — Я подумала, если уж ты и погибнешь, то не от падения из окна. Это было бы слишком неловко для Тёмного эльфа. Даже для такого бракованного. — она посмотрела на меня. — Но всё же: куда ты собрался на этот раз?

— Спасибо за спасение, пожалуй, — я попытался улыбнуться. — Обычно подобные "трюки" получаются лучше, но сегодня ловкость подвела меня. — я помолчал. — Енни, я бы хотел тебе рассказать. Возможно, тогда мы бы снова стали близки. — я посмотрел на неё. — Только я не могу. Ты не одобришь, расскажешь отцу и снова отречёшься от меня. Зачем нам продолжать этот порочный круг?

— Такого ты обо мне мнения? — её голос дрогнул. — Разве я когда-то... бросала тебя?

Эта фраза. Моя фраза. Та, которой я утешал её в детстве. Она смотрела на меня теми же глазами — испуганными, детскими, ищущими защиты, как тогда, в чулане, когда мы дрожали от холода и голода, прижимаясь друг к другу. Но я знал: она боится не за себя. За меня.

— Енни, — я взял её за руку. — Я правда не могу втягивать тебя в это. Просто прошу, пойми меня. — я посмотрел ей в глаза. — Не думай, что Йели мне дороже сестры. Ты — моя самая первая звезда среди тьмы, а Йели... Её свет чуть ярче нашего, понимаешь? — я сжал её пальцы. — Он действует на меня по-особенному. И я хочу понять, как именно. Но я не предам тебя никогда.

Она смотрела внимательно. В её небесных глазах боролись страх и надежда, злость и любовь, тьма и тот самый свет, который я видел у Йели. Потом она схватила старую книгу — тяжёлую, в кожаном переплёте — и швырнула мне в лицо. Сестра ожидала, что я увернусь от удара. Я не увернулся. Не хотел. Заслужил. И просто стоял, не шевелясь. Кожу обожгло, в глазах вспыхнули искры. Я провёл рукой по щеке — синяк будет знатный, на всю щеку. Енни испугалась — её лицо побелело. Бросилась ко мне, начала ощупывать холодными пальцами, искать ушибы, царапины, приговаривая что-то бессвязное.

— Братец, я не хотела, — её голос дрожал. — Ты же знаешь, какая я вспыльчивая... Зил, прости меня, прошу...

Она закрыла лицо руками. Дрожала. Впервые за столько лет — по-настоящему дрожала, как тогда, в детстве. Я обнял её. Молча. Крепко. Чувствуя, как её слёзы пропитывают мою рубашку.

— Ты пахнешь страхом... — прошептал я в её волосы.

— Зил, это от твоей обуви... — она всхлипнула. — Нужно снимать её дома.

Мы улыбнулись. Оба. И впервые за долгое время в нашей комнате раздался смех — тихий, робкий, но настоящий. Я прошептал ей на ухо, прежде чем уйти:

— Енни, ты не должна говорить отцу. Но... — я замолчал, собираясь с мыслями. — Мэйн готовит мятеж. Он хочет занять трон и избавиться от клана брата Йели. — я посмотрел на неё. — Я не могу этого допустить. Ты понимаешь меня?

— Как ты хочешь остановить его один? — в её глазах блеснул страх.

— Я буду не один, — я покачал головой. — Зандр поможет мне, ну и ещё один эльф будет с нами. Мы задержим предателей. Может, они испугаются и уйдут. А если нет, то решим, что будет дальше.

— Это самый глупый, бессмысленный и непродуманный план, — она покачала головой. — Но... — её губы дрогнули в улыбке. — Только ты мог придумать такое безумство. — она вздохнула. — Иди к своей букашке, если это так важно. Я не буду мешать, но потом...

— Спасибо, сестрёнка, — я сжал её руку. — Потом я буду прятать от тебя уши.

— Иди, — она отвернулась. — Пока я не изменила решение. — её голос дрогнул. — Но ты не думай, что Йели принята в нашу семью.

Я обнял её ещё раз. Крепко. А потом вылез через окно, цепляясь за связанные одеяла, которые она подала мне. Сорвал по пути тот самый сапог с ветки. Оглянулся. Енни смотрела в окно, и в её глазах были страх и паника — и ещё что-то, что я не мог разобрать. Я побежал. Навстречу ночи. Навстречу битве. Навстречу неизвестности... Показались другие дома. Я смотрел на них и думал: стоила ли наша жизнь такой цены? Луна решает, кто достоин править, но где доказательства, что это и правда её воля? Где справедливость? Мы можем лишь верить. А вера — это всё, что у нас осталось.