Без звёзд

Я протяжно выдохнул. Весь воздух, что я сдерживал в груди, вышел разом, оставив после себя только гулкую пустоту. Меч в моей руке казался чужим, тяжёлым, будто выкованным не из стали, а из моих собственных страхов. Я шагнул вперёд. К Йели.

Она стояла в двух шагах от меня, и в свете факелов, пляшущем на её белоснежных волосах, она казалась нереальной. Призраком. Сном, который вот-вот растает с первыми лучами солнца. Долмор замер у неё за спиной, как хищник, готовый в любой миг вонзить когти в беззащитную жертву.

Я остановился перед ней. Вблизи она была ещё прекраснее. Её мятные глаза, обычно такие тёплые, сейчас были полны страха. Но не передо мной. Она боялась его. Того, кто стоял сзади. А потом она улыбнулась.

Это была улыбка, от которой у меня внутри всё перевернулось. Тихая, светлая, как весенний ручей. От неё по коже побежали мурашки, а сердце забилось где-то в горле. Её сияние, мягкое, почти невесомое, окутало меня, и на миг мне показалось, что нет больше ни боли, ни страха, ни этого проклятого мира. Есть только она.

— Сделай это, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, как шелест листвы. — Ты больше не будешь ни в чём нуждаться. Твоя семья заслужила это. Ты заслужил.

В её голосе не было мольбы. Не было страха. Только принятие. Я опустился на одно колено. Прямо перед ней. В грязь, смешанную с кровью и пеплом этой бесконечной ночи. Я смотрел на неё снизу вверх, в эти мятные озёра, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части.

Убить её? Такую? Которая спасла меня одной лишь улыбкой в тот момент, когда я тонул в отчаянии? Которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил? Нет. Я не мог. И она это знала. Я видел это в её глазах — ту бездонную, всепрощающую веру, от которой у меня самого наворачивались слёзы.

Я протянул руку и осторожно, почти невесомо, поправил прядь её белых волос, упавшую на лицо. Убрал её за ухо, коснувшись кончиками пальцев холодной, бледной кожи. Она вздрогнула. Всего на миг.

— В таких красивых доспехах нельзя погибать, — я подмигнул ей. — Не сейчас.

А потом рванул в сторону и с размаху ударил Долмора по ноге. Бывший правитель взвыл от неожиданности и боли, выпустил Йели и рухнул на землю, схватившись за ушибленное место. Йели не растерялась ни на секунду. Её руки взметнулись вверх, и из них вырвался ослепительный луч света, ударивший прямо в Цэния. Тот пошатнулся, закрывая лицо, а Джой, воспользовавшись моментом, вырвался из захвата и кубарем перекатился к нам. Долмор поднялся. Его лицо, искажённое яростью, было страшным. Глаза горели ненавистью.

— Ты сделал выбор, — прошипел он. — Убейте предателя!

И в этот момент рядом со мной возникла Енни. Она схватила меня за руку — резко, больно, но я даже не поморщился. Её пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки, а голова опустилась на моё плечо. На миг — всего на миг — она прижалась ко мне, и я почувствовал, как дрожит её тело. А потом она выпрямила спину, натянула тетиву и выстрелила.

Прямо в Долмора. В ту же рану, что я только что оставил на его ноге. Он закричал. Заорал так, что у меня заложило уши. Рухнул на колени, сжимая ногу, и его крик эхом разнёсся по всей поляне.

— Я никому не дам в обиду семью, — её голос был холоден, как лёд, — даже если мой брат сбился с пути. Скажите спасибо, что стрела не отравлена, чего не скажешь о Вашей душе.

Она повернулась ко мне. Её глаза — эти голубые льдинки — смотрели на меня в упор. В них не было тепла. Только холодная, расчётливая злость. Она прошипела мне в ухо, и каждое слово врезалось в память, как клеймо:

— Мы потом поговорим. Я тебя спасла только потому, что ты мой брат, который помог мне выжить. Пора выбирать одну сторону.

Она с презрением посмотрела на Йели. Та не отвела взгляд. Они смотрели друг на друга — две эльфийки, два мира, две правды, и между ними был я. Разорванный пополам, как лист. Джой схватил свою сестру за руку, и они побежали. Их белые силуэты мелькнули между деревьями и исчезли в темноте. Енни потянула меня за собой, и я почувствовал, как мой плащ с треском разрывается пополам. Прямо как я сам. Долмор закричал. Это был не просто крик — это был вопль чистой, животной ярости. Он запустил в сторону Йели сгусток тёмной энергии, но она уже скрылась из виду. Только свет ещё мерцал там, в глубине леса. Свет, который шёл изнутри. Который был ею самой. Я смотрел туда и знал: мы ещё увидимся. Я буду ждать. Сколько понадобится.

Бой не затихал. Крики, лязг оружия, шипение магии — всё смешалось в один сплошной, невыносимый гул. Мы с Енни перепрыгнули через чёрную энергию, брошенную нам под ноги, и упали в разные стороны. Я вскочил, отбежал к дереву, прижался спиной к шершавому стволу, пытаясь отдышаться. Нога ныла — сказывался удар, полученный в схватке. А потом передо мной вырос он. Долмор. Его седые волосы развевались на ветру, борода была в крови, а зелёные глаза горели таким бешенством, что мне стало холодно.

— Ты предал клан ради белобрысой, — его голос сочился ядом. — Это так тебя учили подчиняться старшим? Я, как повелитель...

— А ничего, что Вы теперь не повелитель?

Голос прозвучал откуда-то сбоку. Я повернул голову и увидел его. Эльф. Примерно моего возраста, чуть выше, с длинными белыми волосами, развевающимися на ветру, и глазами цвета янтаря. Он стоял, сжимая меч в руках, и смотрел на Долмора с такой ненавистью, что я невольно поёжился. Меч он держал неумело — было видно, что это не его оружие. Но в его взгляде не было страха. Только холодная, расчётливая решимость.

— О, Зандр, ты ли это? — Долмор усмехнулся, но в его зелёных глазах мелькнула тень беспокойства. — Почему такой хмурый? Твои родители более вежливые. Где они?

— Да, были такими. Их больше нет, — голос Зандра звучал твёрдо. Слишком твёрдо для того, кто только что потерял всё. — Это всё Мэйн "постарался". А из-за чего? Потому что они стали менее "послушными"? Как предсказуемо!

В его янтарных глазах горел огонь — тот самый, что не даёт сдаться даже в самом безнадёжном бою. Долмор ухмыльнулся. Даже сейчас, раненый, злой, он не мог не оценить эту дерзость.

— Не твоё дело, невоспитанный эльфёнок.

— Так вот как с бывшими "друзьями" обращаются, — Зандр не опускал меч, — как только они отказываются убивать ради забавы?

— Ты даже меч держать не умеешь.

— Но зато я умею! — крикнул я.

Я рванул вперёд, пока они говорили. Подпрыгнул, ударил Долмора ногами в грудь, выбивая из равновесия, и схватил свой меч. Приземлился, развернулся, готовый защищаться. И в этот момент раздался голос отца. Он стоял в тени дерева, весь в крови, но прямой, как стрела. Его голубые глаза смотрели на нас — на меня, на Долмора, на Зандра. И в них было что-то, чего я никогда не видел раньше. Усталость? Сожаление?

— Долмор, — сказал он, и голос его звучал ровно, без привычной жёсткости, — Зандр прав. Твой срок истёк, и не стоит разжигать бурю в весьма невыгодном положении. Что будет, если другие эльфы взбунтуются? Пусть Светлые скроются, а мы восстановим силы. Они вернутся, я уверен в этом.

Он шагнул вперёд, вставая между мной и Зандром. Заслоняя нас. Отгораживая от Долмора и его гнева.

Долмор усмехнулся. Криво, зло.

— Твою семью ждёт наказание за предательство мальчишки, — он вытер кровь с ноги. — Не думай, что вы победили. Но я не вижу смысла тратить время на нескольких детей, не представляющих реальной угрозы.

Он опёрся на Цения и, прихрамывая, пошёл прочь. Цений оглянулся на меня. В его взгляде было что-то странное. Любопытство? Интерес? Я почувствовал, что мы ещё встретимся. И что эта встреча изменит всё. Зандр проводил их взглядом. Его глаза потухли, огонь в них погас, сменившись той самой пустотой, которую я так хорошо знал. Пустотой потери. Мы с Енни переглянулись.

— Он... правда убил твою семью? — спросил я, а потом продолжил. — Я видел Мэйна. Он шёл куда-то с несколькими эльфами.

— Это так подло — убивать своих, — Енни скрестила руки на груди. — Но ещё меньше я понимаю общение с теми, кто предал свою часть клана ради... другой, "светлой".

Она смерила меня презрительным взглядом. Я пожал плечами. Что я мог ответить? Что свет манил меня? Что я задыхался в этой тьме? Она бы не поняла.

— Да, это правда, — Зандр опустил меч. — А раньше мои родители выполняли все указания Долмора. Кроме самых мерзких. Когда отец отказался убить эльфёнка, который не поклонился этому тирану при большой толпе, он отправил Мэйна убить их. Сам не захотел показать своё истинное лицо.

Отец шагнул вперёд. Встал напротив меня. Его голубые глаза горели, но в них не было злобы. Только ледяное, холодное разочарование.

— Начинается самый опасный период жизни, — сказал он. — Теперь еды станет меньше, и все нас будут осуждать. Всё из-за тебя, Зил. Я думал, ты станешь неплохим оружием в клане, но снова ошибся. — он помолчал. — Я больше не верю в вас. Ты не мой сын.

Он ушёл. Просто развернулся и исчез, унося с собой свой меч и свою ледяную пустоту. А я смотрел ему вслед и думал: пусть. Пусть думает, что отказался от меня. Но кровь не смыть. Она течёт в моих жилах, и я всегда буду его сыном, даже если он никогда этого не признает. Только теперь это перестало меня ранить. Я привык. Сестра пошла за отцом, не сказав ни слова. Зандр неловко улыбнулся, потирая затылок. Я повернулся к нему, чувствуя, как тяжесть этого дня давит на плечи.

— Ты неплохо проявил себя, — сказал я. — Благодарю тебя.

— Что ж, я тоже пойду, — он убрал меч в ножны. — Считай, что я помог из ненависти к сомнительной власти.

— Спасибо за помощь, — я протянул руку. — Я Зил. И теперь я твой должник.

— Да, я слышал твоё имя, — Зандр пожал мою руку. Его ладонь была ледяной, как сердца предателей, как та пустота, что осталась после смерти его родителей в душе этого молодого эльфа. — А я Зандр. И я не люблю должников. Ты мне ничего не должен — но если решишь бороться, зови. У меня с ними... личные счёты.

Он ушёл. Растворился в темноте, как тень, которой никогда и не было. Вокруг меня всегда было много эльфов, но я остался один. Снова.

Двадцать лет. Двадцать лет я жил в этом аду. Двадцать лет я черствел день ото дня, как хлеб, оставленный на ветру. Мне исполнилось всего триста двадцать лет, а я чувствовал себя древним стариком.

Худшее время. Каждый ужин мы сидели за скудным столом в гробовой тишине. Я жевал сухой хлеб, опустив глаза в пол, боясь встретиться взглядом с кем-либо. Енни молча рвала зубами жёсткое, горькое мясо оленя, которого мы убили в лесу. Охота на оленя была безумной затеей — эти звери быстры как ветер, опасны как сама смерть. Но голод не спрашивает, голод приказывает...

Мама пыталась разрядить обстановку. Рассказывала истории с полей — как ветер распустил её тёмную косу, и все обернулись. Как она напоила водой маленького эльфёнка, который чуть не упал в обморок от жары. Её голос звучал тихо, виновато, будто она просила прощения за то, что пытается внести хоть каплю света в эту удобную тьму.

Отец не выдержал. Он вскочил, ударив кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула. Его глаза горели, голос гремел.

— В моём доме мы не будем говорить про милосердие, всем понятно? — он обвёл нас взглядом. — Или повторить для особо... "Жалостливых"?

Я тоже вскочил. Не помня себя, не думая о последствиях. Просто встал и хлопнул ладонями по столу, уставившись на него своими серыми глазами. Все замерли. Даже Енни застыла с куском мяса в руке.

— Это не твой дом, а семейный. — голос мой сорвался. — И ты не будешь угрожать нам больше.

Он опешил. Всего на миг. А потом его лицо исказила жуткая ярость.

— Как ты смеешь, наглец? — он шагнул ко мне. — У тебя ничего нет, ты ничего не добился сам! Когда будешь стоить моего внимания, мы поговорим!

— Полагаю, разговор так и не состоится, — я не опустил взгляд. — Ты же меня ненавидишь. Так и жуй это мясо молча. Смотри, не подавись своим эгоизмом.

Я развернулся и ушёл наверх. Не слышал, что было дальше. Не хотел слышать. Я просто лёг на холодный пол своей комнаты и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое, обжигающее. Никто не пришёл. Никто не спросил, как я. Зачем? Я же просто глупый эльфёнок, не заслуживший уважения. Никто. Пустое место. Енни в тот момент исполнилось триста лет. Она прошла испытание. Я стоял в толпе и смотрел, как она убивает волка одним ударом. Как убивает двух своих соперниц, даже не моргнув глазом. Тех самых, с кем играла когда-то в детстве. Тех, кто смеялся вместе с ней. Она даже не вздрогнула.

А когда увидела меня в толпе, её лицо исказилось злостью. Она грубо оттолкнула какого-то эльфа, пытавшегося её поздравить, и тот полетел в грязь, не понимая, за что. Я отвернулся, чтобы больше не видеть этого. Только слышал её шёпот за спиной. И не спеша ушёл.

Все эти двадцать лет мы почти не разговаривали. Я уходил из дома при первой возможности, бродил по лесам, сидел у реки, думал о ней. О той, чей свет манил меня даже сквозь самую густую тьму. В ком было что-то невероятно притягательное, и я не мог понять, что. О той, чья улыбка могла вернуть уверенность одним своим существованием. О Йели.

Тёплая ночь окутала лес своим мягким, бархатным покрывалом. Звёзды горели ярко, рассыпаясь по небу миллионами искр. Я сидел под старым дубом, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрел вверх.

А потом среди деревьев мелькнул белый силуэт. Я замер. Сердце пропустило удар. Она.

Йели села рядом со мной, поправив своё белоснежное платье, и тоже подняла глаза к небу. Мы молчали. Нам не нужны были слова. Мы понимали друг друга без них. Каждую ночь, все эти двадцать лет, мы встречались здесь. Тайно. Спрятавшись от всего мира. И каждую ночь я ждал этого момента, как ждут рассвета после самой долгой, самой тёмной ночи. Она указала на звёзды. Её голос, тихий и мелодичный, разорвал тишину.

— Некоторые говорят, словно после гибели воины попадают в Верхнее и наблюдают за нами, становясь звёздами и образуя новые созвездия, — она повернулась ко мне. — Но я не верю, что на этом связь с живыми обрывается. Для меня мотыльки являются проводниками душ, которые провожают эльфов в Верхнее, а потом перерождаются. — она помолчала. — А во что веришь ты?

Я долго молчал. Смотрел на звёзды, на её профиль, освещённый лунным светом, и думал.

— Наша семья никогда о таком не говорит, — ответил я наконец. — Эйд тоже как-то упоминал Верхнее, но меня это слово не волновало тогда. — я помолчал. — А ты... Ты такая... Такая другая. Енни одного возраста с тобой, но ты на неё совершенно не похожа.

— Это так плохо? — в её голосе не было обиды, только тихое любопытство.

— Наоборот хорошо, — я покачал головой. — Но сестра против нашего общения. Она считает вас предателями.

— А ты тоже считаешь, что мы вас предали, Зил? — она посмотрела мне в глаза.

— Нет, — ответил я твёрдо. — Ты спасла меня. Моя жизнь стала сложнее, но я понял, что хочу идти к свету, даже если за это получу новые шрамы. — я отвернулся. — Только тебе лучше прекратить общение со мной. Я не смогу дать тебе ничего хорошего. Ты прекрасна как мотылёк, а я жёсткий как меч, который боится... оборвать твои хрупкие крылья.

Я замолчал. Мне было неловко. Непривычно говорить о чувствах, о красоте, о чём-то, кроме выживания и боли. Но с ней было легко. Она умела слушать. Умела услышать. Йели взяла мою руку в свои ладони. Её пальцы были прохладными, но от них исходило тепло, которого я не знал никогда.

— Я не боюсь тьмы, — сказала она тихо, — потому что выбралась из неё и больше не вернусь туда. Мы должны свергнуть власть, Зил, как бы сложно это ни звучало.

— Я понимаю, — я сжал её руку. Крепко, но не больно. Вложил в это пожатие всё, что чувствовал — всю свою верность, всю свою надежду. — Но нельзя принимать такие решения так быстро. Мы что-нибудь придумаем, обещаю.

Йели положила голову мне на плечо. Её волосы пахли весенними цветами и чем-то ещё, неуловимым, тонким. Мы сидели так долго. Смотрели на звёзды, слушали, как где-то вдалеке перекликаются ночные птицы. А потом на мою грудь опустился светлячок. Маленький, тёплый, он светился в темноте, как крошечная звёздочка. Йели улыбнулась. Осторожно коснулась его пальцем, и он раскрыл крылья, но не улетел. Просто сидел и светил, освещая нас обоих.

— Он чувствует свет в твоём сердце, — прошептала она, — как и я. Ты не такой, как они. Ты — воин за добро. Я видела, как тяжело тебе далось решение лишить жизни Эйда, как ты страдал из-за этого, хоть и не показывал своей вины. Это съедало тебя изнутри.

— Иногда он снится мне, — признался я, чувствуя, как слова вырываются сами собой. — Эйд насмехается надо мной, будто я уже проиграл. Йели, я не должен был...

Она приложила палец к губам. Я замолчал, смотря на её бледную руку.

— Что сделано, то решено не нами, — сказала она. — Тебе не за что корить себя, ещё совсем ребёнка.

— Возможно, — я вздохнул. — Но Эйд... Он был таким же, как я. Только... мне повезло, а ему — нет.

— Если бы ты не забрал его жизнь тогда, он отнял бы твою, — её голос был твёрдым. — Здесь не было морального выбора. Не в тот момент. У тебя не было никакого выбора. И ты это знаешь.

Её слова лились бальзамом на израненную душу. Я перестал казаться себе чудовищем на время. Она была права — тогда, в тот момент, я не мог поступить иначе. И это освобождало. Пусть не полностью, но хотя бы чуть-чуть. Мы разошлись только тогда, когда первые лучи солнца начали золотить горизонт. Я запрыгнул в окно своей комнаты, рухнул на кровать и накрылся одеялом с головой. Сердце колотилось где-то в горле, на губах блуждала глупая улыбка.

— Ты сейчас же скажешь, где был, — раздался голос над ухом, — или я задушу тебя твоим же одеялом.

Я отдёрнул плед. Енни сидела надо мной, скрестив руки на груди, и смотрела с таким выражением, будто поймала вора на месте преступления.

— Я не понимаю, о чём ты, — попытался обмануть сестру я. — Просто... пить хотел, вот и спустился. Не буду же я тебя будить из-за этого. Или ты хочешь следить за каждым моим шагом?

— Попытка не засчитана, — она покачала головой. — Если ты и дальше будешь сбегать, я лично закрою тебя в темнице! Ну или подставлю тебя перед Долмором, и он сделает это за меня.

— Переживу, — я отвернулся к стене. — Спи давай.

— Почему ты стал таким несносным? — в её голосе послышалась усталость.

— Это ты не даёшь брату уснуть.

Она хмыкнула, но ничего не ответила. Просто отвернулась и ушла в свою комнату. А я остался лежать, глядя в потолок, и думал о ней. О Йели. О её глазах, о её улыбке, о её словах. Впереди был ещё один день. Длинный, трудный, полный боли и разочарований. Как и все остальные. Но теперь у меня был свет, ради которого стоило жить.