Глава 30
До разговора осталось, мне кажется, считанные минуты — даже секунды, но я не могу и слова произнести. Снова и снова, мгновение за мгновением, ощущаю каждое его мягкое касание губ к моей коже: сначала живот, потом ключица, затем шея. Его ладонь всё так же спокойно лежит на моём синяке, не дрогнув, и губы тут же находят мои.
Боже, сколько бы я ни мечтала и ни представляла — не знала, что поцелуй с ним может быть таким сладким и в то же время прожжённым тихой страстью.
Я теряю счёт дыхания; его нос тёплый у моего виска, пальцы лениво пробегают по волосам. С каждой новой волной поцелуя тает всё лишнее — тревоги, слова, дистанция; остаёмся только мы и этот миг. Сердце бьётся громко, слышу его ритм в собственной груди, в его ладони — как будто там бьётся и моё.
Сначала отвечаю робко, затем смелее, притягиваю ближе, и тепло проходит по позвоночнику, делая меня мягкой и открытой.
Когда его ладонь скользнула по моей спине, я едва успела выдохнуть — он поднял меня так легко, и уже в следующую секунду сидела у него на коленях. Мои пальцы сами собой переплелись у него на шее, я зажмурилась, вжимаясь в него, чувствуя, как он притягивает меня ближе.
Поцелуи стали другими. Чувствовала, как мягкость сменяется напором: нежные касания переходили в глубокие засосы, а те — в обжигающие укусы.
Я резко отстранилась, наклонив голову вбок, разрывая эту дурманящую близость, в ответ получила колючий прищур.
Но я не собиралась тянуть время. Внутри не было ни капли страха, ни тени сомнения. Никаких «вокруг да около», никаких дрожащих рук. Смотрела прямо в глаза, зная, что сейчас произойдет. Я не просто ждала его слов — я была в них уверена.
— Ты подтвердил всё, что говорила Триш о тебе. Твоя забота, защита, впуск её в свой дом и чрезмерное общение... — сидя у него на коленях, чувствовала себя в полной безопасности, но это странное покалывание внутри — не ревность, а скорее жажда ясности — не давало покоя. — Это правда?
Он смотрел на меня так, как умел только он: внимательно, глубоко, будто в этот момент во всей вселенной существовала только я.
Он не пытался отвести глаза или отшутиться. Наоборот, он подался вперед, сокращая те крохотные миллиметры между нами, почувствовав его горячее дыхание на своих губах. В этом жесте было столько спокойной силы, что мои сомнения начали таять еще до того, как он открыл рот.
Заглянула ему в глаза, невольно запустив пальцы в его волосы, цвета воронового крыла и темные, как безлунная ночь.
— Да, она была в моём доме, но это была не забота, а вынужденная мера, — Дима подался вперед, задевая носом мою щеку, почувствовав, как его рука медленно поднимается по моей спине, пока пальцы не замерли где—то между лопатками. — Она следовала за мной по пятам, создавая проблемы на ровном месте. Даже с отелями возникали сложности. У меня буквально не оставалось выбора, кроме как впустить её.
Его ответ отозвался во мне дрожью. Подавшись вперед, зеркально повторила его жест.
— Почему ты молчал? — нехотя отстранившись, разрушила близость, чтобы заглянуть ему в глаза. Наша связь в эту секунду ощущалась почти физически. — Ты ведь даже не спорил с ней... Был таким холодным, отчужденным. И так жестоко меня отталкивал.
— У меня не оставалось выбора. Угрожала превратить твою жизнь в ад. Сказала, что выложит те старые видео… где я, будучи конченым придурком, издевался над тобой.
Моё сердце пропустило удар, а затем и вовсе затихло. В его голосе сквозила такая горечь и отвращение к самому себе, что мне стало физически больно. Дима осторожно пересадил меня с колен на кровать, внезапно решив, что больше не имеет права прикасаться ко мне — ни тогда, ни тем более сейчас.
Его буквально лихорадило от гнева и тяжелых воспоминаний.
— Притворимся, что она добилась своего, — выдохнула, пряча дрожащие руки в кулаки. Я понимала, на какую пытку себя обрекаю, но другого пути не было. — Дадим ей насладиться победой, чтобы потом нанести ответный удар.
Взгляд Димы потеплел. В самой глубине его зрачков затеплилась робкая надежда.
— Дима! — послышался внезапно звонкий голос Соломенко.
И меня затрясло от негодования.
Принесло же её в самый неподходящий момент!
Рванулась с места, на ходу застегиваясь и поправляя одежду. Секунда — и мы уже стояли рядом, напряженные как струны, глядя на закрытую дверь.
— Рыжая... — его негромкий голос заставил меня обернуться под аккомпанемент приближающихся шагов Триш. Цокот её каблуков становился всё громче. — Я тоже люблю тебя. Больше жизни.
Мир не остановился, нет. Наоборот, он вдруг стал оглушительно громким. До сих пор чувствую, как бешено колотится пульс где—то в кончиках пальцев, которыми я вцепилась в свою куртку.
Четыре слова, а внутри всё просто разлетелось на атомы и собралось заново. Я раньше столько раз прокручивала это в голове, репетировала свою реакцию, думала, что красиво улыбнусь или что—то остроумно отвечу. А в итоге? Сейчас, именно в этот момент стою, дышу через раз и чувствую, как дурацки щиплет в носу.
Самое странное — это его голос; без всякого пафоса, как будто он просто констатировал факт.
Факт, который всегда был правдой.
Дверь распахнулась прежде, чем Дима успел к ней прикоснуться. В проеме застыла ведьма.
Злая, взмыленная, едва державшаяся на ногах. Грязные пятна на щиколотках выдавали её недавний кросс по сугробам. Видимо, неслась сюда со всех ног. Смешно.
— Кажется, я ясно выразилась, — тяжело, со свистом выдохнула она воздух. — Какого черта вы устроили это шоу на склоне? И что вы забыли здесь вдвоем?!
Она не решалась кричать, прекрасно понимая, что за порядком в гостинице следит строгая экономка, поэтому сбавила тон. На меня она старалась не смотреть. И правильно — вряд ли ей бы понравилось выражение моего лица.
— У неё закружилась голова, а поблизости не было никого, кроме меня.
— А за руки зачем хвататься? Это тоже часть первой помощи?!
— Ноги подкашивались, — бросила я вскользь.
Триш испепелила меня взглядом, без слов приказывая замолчать. Ответа она не ждала, но мне доставляло особое удовольствие подыгрывать моему любимому Дмитрию Дмитриевичу.
Запах её духов — тяжелый шлейф ириса, перебитый вонью пережженного сахара — начал действовать мне на нервы. Подойдя почти вплотную, сокращая дистанцию до минимума, уверенно встретила её яростный взгляд. Эти выкрашенные в синий пряди... Вся она казалась воплощением какой—то натужной трагедии.
— Завидую твоей уверенности, — отчеканила я, не позволив себе ни единой лишней интонации. Развернулась и неспешно пошла по коридору, кожей чувствуя, как за спиной начинается очередная сцена. Но за этим ледяным спокойствием скрывалось безумие.
Черт возьми, я сходила с ума от ревности, сердце просто вылетало из груди!
В конце коридора не выдержала и обернулась. Дима сделал шаг навстречу к этой брюнетке, обхватил её лицо ладонями и впился в губы поцелуем.
Это было невыносимо, если бы не одно «но»: он смотрел прямо на меня. Сквозь неё, мимо неё — только на меня.
Я знаю, что это спектакль. Но как же страшно, что мы можем заиграться.
* * *
Неделя в зимнем лагере промелькнула перед глазами — так же стремительно, как и последние дни перед Новым годом.
До боя курантов осталось всего три часа с хвостиком, а наша кухня превратилась в филиал ада. Мы с мамой в четыре руки рубим салаты, крутим закуски и совершаем ритуальные танцы вокруг разделочных досок.
За эту неделю мама… нет, не то чтобы она стала другим человеком, но в ней проклюнулось что—то неуловимо новое.
Когда я только переступила порог дома, у меня буквально отнялся дар речи. Челюсть пришлось подбирать где—то в районе придверного коврика. Посреди гостиной высилась огромная, невероятно пушистая, сверкающая ель. Каждый подоконник был «забрызган» искусственным снегом в форме следов Деда Мороза, на полках выстроились ровные ряды новогодних носков, а воздух пропитал аромат хвои и корицы — от настенного ароматизатора, который мама, к слову, отродясь не покупала.
Едва я начала расспрашивать, как ей удалось всё это провернуть и откуда взялась такая фантазия, мама загадочно ответила, не отрываясь от нарезки сыра: «У меня был очень важный помощник. Скоро узнаешь какой».
Я впала в ступор, терзаемая диким любопытством, но прежде чем с головой нырнуть в её загадочные анонсы, у меня был один вопрос, который свербил внутри всю неделю.
Почему она ни разу мне не позвонила.
Это было... странно. Моя мама в режиме «беспокойство» — это стихийное бедствие. Она обычно выжидает, гипнотизируя телефон, строчит в пять мессенджеров сразу, звонит в самое неподходящее время и готова поднять на уши даже министерство обороны, чтобы узнать, надела ли я шапку и что ела на обед. А тут — тишина. Стерильная, пугающая тишина целую неделю.
Даже мой синяк на щеке успел благополучно зажить и исчезнуть. Мама его даже не заметила, вообще как будто не вглядывалась в моё лицо, выискивая изъяны или следы недосыпа, как делала это обычно.
«Учусь давать тебе больше пространства».
Ответ, о котором я втайне мечтала годами, за которым боролась и из—за которого мы столько раз ссорились. И вот сейчас он прозвучал так просто, будто это была самая естественная вещь в мире.
Порой мне кажется, что я слишком много мечтаю. Но, возможно, именно поэтому реальность в конце концов сдается и соглашается стать похожей на мои фантазии?
Едва успела я переварить семейные новости как в дверь затрезвонили. Рванула открывать, но вместо миллиона долларов на меня обрушилась лавина из шуршащих крафтовых пакетов и горы подарочных коробок.
Это были мамины подруги. Те самые, которых она не видела сто лет и которые, по всем законам логики, должны были явиться за час до курантов, а не за три!
Пока в прихожей разыгрывалась драма с объятиями, визгами и театральными слезами радости, я работала бесплатным грузчиком. Тяжело водрузила пакеты на пол, внезапно замерев. На меня в упор смотрел маленький мальчишка лет пяти—шести.
Оглядев меня с головы до ног, странно усмехнулся и дал дёру к матери. Спрятался за её спиной, но продолжал выглядывать оттуда, сверкая глазами.
— Эти пакеты, солнышко, унеси к маме в комнату!
То ли приказ, то ли очень настойчивая просьба... Тетя Света (кажется, её так звали?) ласково погладила своего сорванца по макушке, не переставая щебетать с моей мамой.
Ничего не ответив, просто вежливо, но максимально незаинтересованно кивнув,
кое—как подпихнула ногой дверь в спальню, сгрузила эту гору подарков на кровать и тяжело выдохнула.
— Они там что, слитки золота в эти пакеты засунули? — пробурчала себе под нос, старательно разминая затекшие запястья.
Моя угрюмость испарилась в ту же секунду, стоило мне оглядеться. Честно говоря, я не была в маминой комнате целую вечность — года четыре, не меньше. В памяти сохранились лишь смутные очертания мебели, да и те напоминали картинку из глубокого детства.
Никогда особо сюда я и не рвалась: у нас с мамой действовал негласный пакт о ненападении. Я не вхожу к ней, она — ко мне. Мы называли это «личным пространством», и тогда мне это казалось вполне логичным и даже современным.
Но сейчас мой взгляд зацепился за одну деталь, которая выбивалась из общей стерильной чистоты маминого стола.
Маленькая, белая, пластмассовая баночка. Она была полуоткрыта и сиротливо жалась к углу, пытаясь спрятаться за массивным корпусом маминого ноутбука. Не знаю, что в ней было такого особенного — обычный пластик, ничего примечательного, — но меня накрыло волной зудящего любопытства.
— Василиса? — в дверях стояла мама. Она мгновенно считала мизансцену. Её взгляд, который еще минуту назад светился праздничным теплом, в мгновение ока подернулся дымкой тревоги. — Какое мы обещание друг другу дали?
Честно? В эту секунду у меня в голове был абсолютный белый шум.
— Не входить в комнаты друг друга без стука, — ответила, запоздало вспомнив наш уговор.
Мама снова улыбнулась — на этот раз облегченно, но как—то слишком быстро. Решительно шагнула вглубь комнаты, и прежде чем я успела моргнуть, таинственная баночка оказалась в её руке.
— Мам, что это?
— Обычные таблетки от головы. Старые уже, давно пора было их выкинуть, — бросила она через плечо, направляясь прямиком к кухне.
Пойдя следом, не сводя с неё глаз, мама демонстративно отправила баночку в мусорное ведро, но жесты выдавали её с потрохами: поджатые в тонкую линию губы, едва заметная дрожь в пальцах, слишком частое глотание.
Упорно не поднимала на меня взгляд, моментально переключившись на щебет своих подруг, будто прячась за их шумными разговорами.
Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, но додумать мне не дали. Занимавшись детективными расследованиями, этот мелкий оболтус — мамин «племянник» или кто он там — совершил дерзкое нападение на мой телефон.
— «При—едешь ко мне? Бе—зу—мно ску—чаю»! — громко, старательно чеканя каждый слог, продекламировал этот мелкий гад.
В прихожей на секунду воцарилась оглушительная тишина. Рванув к нему, едва не снеся вазу с мандаринами, и буквально вырвав смартфон из его цепких лапищ, экран тут же погас под моим пальцем, но поздно — сообщение, которое я сама еще не успела открыть, было "экстренно" зачитано на всю квартиру.
Моей злости не было предела.
— Кто тебя учил брать чужие вещи?! — я буквально выплюнула эти слова, сверля мелкого яростным взглядом. Он тут же сдулся и отвернулся, разглядывая свои ботинки.
— О—о—о, у тебя что, парень появился? — с энтузиазмом подалась вперед мамина подруга.
Открыв рот, чтобы выдать порцию ледяного сарказма, мне к сожалению этого сделать не дали.
— Боже, ты серьезно? — вторая всплеснула руками, едва не выронив фужер. — Сколько себя помню, представить Василису с мальчиком — это уже какой—то невероятный прогресс! Она же вечно в своих книгах да учебе!
— Подождите... — попыталась я вклиниться в этот поток сознания.
— Да ладно вам, девоньки! Девушка взрослая, — подмигнула третья, — так еще и красавица какая! Женихи, небось, под окнами штабелями укладываются!
Жгучий стыд за прочитанное вслух «безумно скучаю» — накрыл меня с головой.Осознав, что весь этот цирк слышит моя мама, стоя у кухонного стола и замерев с салатницей в руках, она не смеялась и не поддакивала подругам.
Смотрела на меня — внимательно, странно, почти испуганно.
— И как же выглядит этот счастливчик? — полюбопытствовала третья… или четвертая? Честно, в моих глазах они уже слились в одну многоглавую гидру в праздничных блестках.
— Дарима, а ты чего нам не рассказывала? Партизанила? — тетушки дружно перевели огонь на маму.
Кажется, сейчас в мясорубку отправятся не ингредиенты для оливье, а я сама. Лично.
— Понятия не имею… — промолвила мамуля. Голос её звучал подозрительно тихо, и в нем прорезались нотки настоящей обиды. — Василиса, почему я об этом не знаю?
— Да потому что это не мой парень! — наконец объявила я, надеясь, что мой праведный гнев звучит убедительно.
Но мама мастерски пропустила мои оправдания мимо ушей, сделав резкий выпад, выхватив смартфон из моих пальцев.
— Мам! Отдай! Это личное! — в эту секунду я мысленно начала выбирать себе фасон гроба. Зажмурилась, ожидая взрыва, и тут меня осенило. Внутренний голос облегченно выдохнул: «Господи, спасибо за мой скверный характер!». Буквально вчера, в порыве очередного приступа злости на его заносчивость, я переименовала контакт. Вместо палевного «Профессор Дмитрий» на экране теперь красовалось лаконичное: «Дима—псина».