Глава 27
Вероника Вершинина
Она замерла, и её ладонь в сантиметре от дверной ручки мелко задрожала. В голове набатом стучал один вопрос: как должна выглядеть «подруга года», которая сначала феерично подставила Василису, а потом — совершенно случайно, честное слово! — подслушала её интимную исповедь?
«Пан или пропал», — решила Вероника.
Рванула дверь на себя с таким энтузиазмом, будто шла на штурм крепости.
Василиса вскинула голову, не успев спрятать мокрое лицо, а Ярослава моментально ощетинилась, наградив Веронику подозрительным прищуром.
Не проронив ни звука, она просочилась в комнату. В рекордно короткие сроки избавилась от кроссовок и, не глядя на подруг, рухнула на свою кровать. Повернувшись к ним спиной и натянув одеяло до самых ушей, она всем своим видом демонстрировала: «Меня здесь нет».
— Дрыхнуть собралась? — Яра явно не собиралась оставлять её в покое.
И та, не оборачиваясь, изобразила энергичный кивок, — Шесть вечера, Вер. Ты ли это?
— День был... выматывающий, — пробормотала она, стараясь придать голосу максимум сонной хрипотцы. В комнате воцарилось безмолвие, пока Василиса не прошептала, едва сдерживая дрожь:
— Пойду я... — прошелестела она, — Анна Александровна, наверное, уже обыскалась.
Как только ее шаги затихли за дверью, Вероника вжалась лицом в наволочку так, словно надеялась просочиться сквозь неё в другое измерение, отчаянно пытаясь «впасть в спячку», лишь бы не отвечать на неминуемые вопросы.
— Надеюсь, ты не грела уши? — глас небес в исполнении Ярославы разрезал тишину.
Та медленно, как в замедленной съемке, приоткрыла один глаз и осторожно глянула на подругу через плечо.
— Пока вы тут разговаривали о чем—то, я помогала Григорию Щукину. Зимние палки сами себя не пересчитают, — девушка выдала это так уверенно, что она сама почти поверила.
Но технически она не соврала: помощь действительно была. Маленький нюанс в виде того, что она справилась за пять минут и остальное время «грела уши» под дверью, Вероника благоразумно оставила при себе.
— Ясно, — отозвалась Ярослава, теряя к ней интерес.
Вероника дождалась, пока шаги подруги стихнут в коридоре, и с тяжелым вздохом упала обратно на кровать.
Образы услышанного разговора роились в голове, вызывая нервную усмешку.
— Безумная любовь к новому профессору... Какая нелепость, — Вера покачала головой. — Значит, Триш не врала... Черт, лучше бы она была сказочницей!
Девушка раздраженно взъерошила свое каре, превращая прическу в подобие вороньего гнезда. В этот момент телефон на тумбочке звякнул, извещая о сообщении. Вероника лениво взглянула на экран и мгновенно побледнела. Цвет её лица теперь идеально гармонировал с белизной наволочки.
Вариантов «сдать назад» просто не существовало.
* * *
Она чувствовала себя заправским шпионом, пытающимся одновременно следить за всеми объектами на этой снежной дискотеке. Сначала её взгляд наткнулся на Ярославу и Никиту: эти двое с глубокомысленным видом пялились куда—то за горизонт, будто высматривали там как минимум бесплатную раздачу глинтвейна.
Затем девушка переключилась на Василису. Та героически сражалась с пакетами Анны Александровны, но в какой—то момент неловко коснулась щеки.
«Ой, ну всё, начался допрос с пристрастием про боевой раскрас», — подумала Вероника, видя, как куратор подозрительно косится на Васькин синяк. В горле встал комок — не то чтобы огромный, так, легкая «совестливая ириска». Девушка судорожно мотнула головой, пытаясь вытряхнуть из памяти и то злосчастное сообщение, и тот самый денежный перевод, который теперь жег ей карман виртуальным пламенем.
Понимая, что если она задержится еще на минуту, то либо во всём сознается, либо провалится сквозь сугроб, поэтому технично самоликвидировалась из поля зрения, начав восхождение к лыжной трассе, одновременно молясь, чтобы наверху воздух был почище, а её карма — хоть чуточку полегче.
Девушка замерла перед стеллажом с лыжами, чувствуя себя как на минном поле, методично сканируя маркировки, пока взгляд не уперся в надпись, сделанную жирным маркером: «Василиса».
— Спокойно, Вероника, дыши ровнее. План надежен, как швейцарские часы… — прошептала себе под нос, хотя руки дрожали так, будто пыталась разобрать атомную бомбу, а не пару кусков пластика.
По заветам Триш, она вцепилась в лыжи тезки. Сначала сдалась лямка на сапоге, потом — пара болтов.
— Вершинина.
Густой голос за спиной прозвучал как гром среди ясного неба. Вера подпрыгнула на месте, едва не выронив отвертку в сугроб. Резко развернулась, натянув на лицо самую «невинную» улыбку в своем арсенале, и уперлась взглядом в профессора Дмитрия.
— Что ты здесь забыла?
— Я…
— Разве ты сейчас не должна помогать преподавателям?
Вершинина атравленно оглянулась через плечо. У подножия склона студенты—помощники изображали бурную деятельность. Мозг, работавший в режиме перегрева, выдал первое попавшееся оправдание. Самое нелепое и, как ей казалось, беспроигрышное.
— А... это! Григорий Щукин попросил провести, так сказать, внеплановый техосмотр, — она неопределенно махнула рукой в сторону раскуроченных лыж. — Решила начать с Василисиных.
— И ты что же, разбираешься в креплениях? — Дмитрий прищурился и едва заметно склонил голову набок.
В этот момент её накрыло совершенно неуместным озарением.
Этот мужчина был чертовски похож на кота — невыносимо вальяжного и катастрофически самоуверенного. Почему этот «пушистый диктатор» в строгом зимнем пальто вызывал у неё желание не только закатить глаза до затылка, но и — о ужас! — почесать его за ушком?!
— Каталась пару раз! — выпалила Вера, отгоняя эти крамольные мысли. Она резко отвернулась, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли круги. «Соберись, тряпка, ты тут лыжи портишь, а не на свидании!»
Под подошвами его тяжелых сапог хрустнул снег. Девушка не выдержала и начала медленно, буквально по миллиметру, сканировать его взглядом снизу вверх.
— И всё же, почему ты начала экзекуцию именно с лыж Василисы? — вкрадчиво поинтересовался он.
Профессор по—хозяйски коснулся креплений, которые Вера только что самозабвенно калечила. Стоило ему повернуть голову в её сторону, как она развила скорость света, изучая взглядом ближайший сугроб и с маниакальным усердием обдирая рукава собственной куртки.
— Она моя лучшая подруга! Всегда меня выручала, так что её лыжи я проверю… тщательно. Особенно тщательно.
Профессор монументально расправил плечи и засунул руки в карманы пальто, став похожим на памятник самому себе.
— Если с Василисой что—то случится…
— Профессор, — Вероника тактично, но решительно перебила этот поток пафоса.
Паника внезапно отступила, уступив место чисто женскому азарту. Ей до смерти хотелось разглядеть в этом ледяном взгляде хоть каплю той самой «неземной любви», о которой Василиса рыдала в подушку. Но, вспоминая её всхлипы, Вершинина понимала: этот «пушистый диктатор», кажется, проехался по сердцу подруги катком. И теперь Веронике дико хотелось погулять по самому краю бездны, чтобы выведать — было там что—то настоящее или Ваське всё просто пригрезилось?
— А с чего бы это с Василисой должно что—то случиться? — ядовито поинтересовалась. — Она что, разучилась отличать кататься на лыжах? Или…
— ИЛИ, — припечатал он, перебивая её на взлёте и делая шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до критического, и Вершинина внезапно поняла, что профессор пахнет не только дорогим парфюмом, но и назревающими неприятностями. — Если Василиса сойдёт с дистанции из—за «внезапной» поломки, я лично позабочусь о том, чтобы твоё пребывание в этом семестре стало рекордно коротким. Ибо будущие проблемы Василисы с этой ошибкой станут ТВОИМИ.
Девушка замерла, чувствуя, как его слова оседают в воздухе ледяной пылью. Этот человек не просто пугал её «неудом» — Дмитрий Дмитриевич с филигранной точностью заколачивал гвозди в крышку гроба её уверенности, даже не повысив голос.
Он развернулся — с кошачьей грацией — и зашагал прочь, оставляя Веру задыхаться от невысказанных оправданий и праведного гнева. Но в какой—то момент её ярость вдруг начала подозрительно менять форму, превращаясь во что—то... странное.
«Так вот почему Васька от него без ума...»
Это было внезапное озарение. Она была готова поклясться, что с Василисой он общается точно так же: властно, опасно, балансируя на грани между профессиональным садизмом и каким—то первобытным магнетизмом.
Девушка сжала кулаки, проклиная и его, и влюбчивую подругу, и тот прискорбный факт, что теперь Вероника, кажется, начала понимать её.
* * *
Дмитрий Волков
Он осторожно спускался с вершины, проклиная скользкий снег и свою внезапную тягу к преследованию упрямой студентки. Василиса была целью номер один. Стоило ему подойти поближе, как эта девчонка, только что мило щебетавшая с куратором, рванула в сторону хозяйственных построек.
Волков выдал короткую, но очень емкую тираду себе под нос и последовал за ней. Ему необходимо было поговорить с ней, но её упорное нежелание даже смотреть в его сторону лишь разжигало в нем азарт охотника.
Когда девушка скрылась в дверях подсобки, он взял секундную паузу, чтобы расправить плечи, поправить безупречный джемпер, вдохнуть побольше воздуха для серьезного разговора и решительно шагнуть в полумрак.
И тут же застыл, как вкопанный.
Василиса стояла в позе ниндзя, угрожающе замахнувшись чугунной сковородкой. Заметив, что перед ней не грабитель, а её личный кошмар в дорогом трикотаже, Лисица медленно опустила свое грозное оружие, глядя на него с полным недоумением.
— Знаешь я вполне могла бы тебя и ударить.
— Ты бы сделала это и без всякого повода. Она едва заметно улыбнулась — быстро, как искра, — и тут же отвернулась, спрятав её за фальшивым кашлем и напускной суровостью.
— Ты за мной следил?
— Следил.
Василиса округлила глаза и прикрыла рот, явно не ожидав такой прямоты.
— Можно было просто окликнуть меня!
— Можно было.
Она нахмурилась еще сильнее, явно теряя терпение от его односложных ответов.
— Но ты этого не сделал.
— Как видишь.
Сковородка со стуком отправилась на стол, подняв облачко пыли. Василиса уперла руки в бока, превращаясь в маленькую, но очень опасную фурию.
— И какова цель этой слежки?
— Нам нужно поговорить, — неохотно выдавил он, мысленно приготовившись к удару — словесному или физическому.
— Да о чем нам еще разговаривать? — Василиса посмотрела на него с ленивым любопытством. — Разве ты не выдал весь свой красноречивый запас, пока стоял в обнимку со своей драгоценной Триш?
Дима невольно сжал челюсти. А ведь вечер так многообещающе начинался со сковородки…
— Я сейчас не об этом. В данный момент это пока не имеет ровным счетом никакого значения.
— Ну еще бы! — девушка взвилась, как ужаленная. — Для тебя вообще никогда не имело значения то, что касается меня. Хочешь разговора? — она решительно сжала кулак и с сокрушительным изяществом продемонстрировала ему кукиш, просунув большой палец между указательным и средним. — Фигушки!
Дмитрий на мгновение потерял дар речи. Профессорская этика в его голове жалобно пискнула.
— Василиса, я не это имел в виду.
— Всё ты имел в виду! — не желая слушать оправдания, схватила охапку кистей (та самая, ради которой Анна Александровна отправила её в эту подсобку) и рванула к выходу.
Дима среагировал быстрее. Одним шагом он перегородил путь и с сухим щелчком захлопнул дверь, привалившись к ней плечом.
— Дмитрий Дмитриевич, потрудитесь открыть дверь, — ледяным тоном произнесла рыжая тыковка, упирая руки в бока и переходя на официальный стиль.
Его это позабавило. Не так, чтобы хотелось расхохотаться, скорее это была горькая ирония: Василиса в гневе была чертовски хороша, даже когда пыталась играть в «приличную студентку».
— Ты ведь не сделаешь этого? — мужчина прищурился. — Не встанешь на эти проклятые лыжи?
Девушка в ответ лишь выдала коварную полуулыбку, от которой у него где—то в районе солнечного сплетения ёкнуло предчувствие катастрофы.
— Кто знает…
— «Кто знает»?
— Ну встану я на них, и что? Мир рухнет?
— Что значит «и что»? Василиса, ты и лыжи — это как две параллельные прямые! — процедил он, делая шаг вперед.
Но эта девчонка не только не отступила, она сама пошла в атаку, решительно сокращая дистанцию.
— А я, может, самородок! Пока буду скатываться — сразу и научусь. Без всяких ваших нудных инструктажей!
В подсобке воцарилась такая глухота, что было слышно, как вскипает возмущение в голове профессора. Они стояли нос к носу: Василиса — воплощение чистого вызова, и Дима — ходячий памятник разочарованию в человеческом благоразумии.
Казалось, еще секунда, и они испепелят друг друга лазерами из глаз.
— Хочешь порхать как бабочка? Ощутить свободу полета над склоном? И «даже для этого не нужно учиться», ведь так? — его голос упал до опасного бархатистого баритона.
Увидел, как её зрачки расширились, заполняя янтарную радужку. Она вспомнила. Тот самый момент, который до сих пор жег их обоих. Или лишь только Дмитрия Дмитриевича?
Он медленно поднял руки и, едва касаясь кожи, будто она была из тончайшего стекла, обхватил лицо. Подушечки пальцев ощущали приятный холод её щёк, пока он вглядывался в золотистые крапинки в её глазах, отчаянно пытаясь найти хоть каплю здравого смысла среди этого моря упрямства.
— Не. Надо. Туда. Идти, — в глубине души уже понимал: этот «зимний ад» на улице манит её сильнее, чем здравый смысл. —
Хочешь чувствовать крылья?
Порхать, не касаясь земли? Делай это в моих руках. Будь моей личной гордой птицей, но только здесь, рядом со мной, где я успею поймать тебя раньше, чем ты успеешь упасть.
Он медленно склонился, коснувшись кончиком носа её охладевшей кожи, и прижался лбом к её лбу. Дима прикрыл глаза, пытаясь подстроить рваный выдох под ритм своей Василисы. Его пальцы почти невесомо очерчивали контур синяка, который на фарфоровой коже уже начал «цвести» желтизной. Боялся нажать сильнее — боялся причинить боль или, что ещё хуже, почувствовать отстранение Лисициыной.
— Ты ведь... говоришь это только из—за чувства вины? — её теплые ладони легли на его запястья. Без лишней драмы, но с пугающей решимостью она убрала его руки от своего лица. — Знаешь, две гематомы на теле — это еще не повод отказываться от лыж.
Волков застыл.
Его «королевский» жест был отвергнут с какой—то обыденной легкостью. Эта девчонка... с её детскими мыслями и ослиным упрямством только что выставила его пафос на мороз. Он молча повернул голову, наблюдая, как она с деловитым видом тянется к дверной ручке.
— Лучше побеспокойся о Триш, — бросила уже на пороге, обернувшись лишь на мгновение. — Говорят, у неё серьезные проблемы... — девушка сделала паузу, глядя ему прямо в душу, — с головой.
Дверь захлопнулась.
Дмитриевич вдохнул этот спертый воздух полной грудью, чувствуя, как внутри закипает нечто, не поддающееся логике. Издав короткий, яростный рык, он с размаху впечатал сапог в какой—то дряхлый табурет. Стул с треском отлетел в угол. Это был первый раз, когда Профессор Волков позволил своей тщательно выглаженной ненависти вырваться на волю, превратившись в обычного, до чертиков злого мужчину.