Глава 26
Несколько лет назад. Начало 10 класса.
Андрей Сирадзев
Экран телефона в моей ладони был липким от волнения. Я в десятый раз открыл наш чат.
*«Василиса, ты где? У какого входа? Я тебя не вижу».*
Ответа не было. Серое облачко сообщения висело безжалостным напоминанием о моем одиночестве. Без неё этот мир терял резкость, становясь расплывчатым пятном. Мне до боли, до физической ломоты в груди нужно было просто увидеть её. Только тогда этот хаос обрел бы смысл. Без Василисы я был не просто «не в своей тарелке», я был никем. Лишь тенью, которую каждый норовил задеть плечом.
— Эй, Сирадзев!
Сентябрьское солнце безжалостно высвечивало каждую пылинку в душном школьном дворе, но еще ярче оно подсвечивало фальшь, стоявшую прямо возле меня. Эльвира.
Она стояла, вызывающе перекинув сумку через плечо, и с каким—то особенным наслаждением, мерно и противно, жевала жвачку, лениво двигая челюстью.
— Подружку свою ищешь? — вытолкнула она вместе с мятным душком.
Я скользнул взглядом по её «парадному» образу, и внутри вскипела брезгливая желчь. Короткая юбка, едва прикрывающая вызывающую самоуверенность, и блузка с таким количеством рюшей, что она напоминала перезрелое пирожное, забытое на витрине дешевой кондитерской. Всё в ней было слишком: слишком белое, слишком накрахмаленное, слишком старательное. Она так отчаянно пыталась выглядеть королевой, что казалась лишь дорогой карикатурой на саму себя. За слоем тонального крема я видел её истинное лицо — пустое, жадное до чужого унижения.
Она поймала мой взгляд. Её брови хищно изломились, а холеное личико исказилось от недовольства.
— Эй, чё застыл? — звонко прыснула её подруга, стоящая по правую руку от «королевы». — Гляньте на него, бедняга аж дышать забыл.
— Видимо, ослеп от сияния, — подхватила другая, прикрывая рот ладонью в наигранном жесте. — Или пытается сосчитать, сколько стоит твоя сумка, Эль. Ему—то на такую полжизни листовки раздавать.
Эльвира раззадоренная смехом свиты, сделала шаг ко мне.
— Убери свои кислые глаза, — огрызнулась она, окинув мою поношенную рубашку взглядом, полным искреннего омерзения. — Иди лучше присматривай за своей жирной подружкой. Вон она, у входа, к мамаше приклеилась. Ни шагу без мамочки, ни одного лишнего движения без одышки.
Я смотрел ей в спину с бешеной яростью, наблюдая, как она демонстративно поправляет свою вызывающую юбку.
Если бы я мог, если бы не этот проклятый надзор общества, я бы стер эту маску с её лица. Мне хотелось схватить её за эти локоны и впечатать её накрашенную самоуверенность прямо в горячий асфальт. Никто не имел права знать обо мне правду. Даже про самую крошечную, самую ничтожную деталь.
Нервным жестом поправил воротник рубашки, пытаясь унять дрожь в руках. Гнев требовал выхода, но взгляд уже лихорадочно сканировал толпу в поисках единственного спасения.
И я нашел её.
Медленно подошел к металлическому забору, чувствуя, как холод железа через брюки немного остужает мой пыл, и прислонился бедром к прутьям. Там, в кругу суеты, Дарима Аркадьевна бережно поправляла сарафан дочери, выстраивая идеальный кадр. Фотограф, пританцовывая с камерой, рассыпался в дежурных комплиментах: «Молодец!», «Да, именно так!», «Василиса, скажи — сыр!».
Впитывал каждое её неловкое движение, каждую черточку её мягкого лица, застывшего в попытке угодить матери. Мой взгляд скользил по ней с жадностью голодающего.
Она стояла у кованой ограды, и утреннее солнце, запутавшееся в верхушках лип, казалось, выбрало своей целью только её одну.
Её волосы... боже, её рыжие волосы. В это утро они не просто горели — они полыхали медным пламенем, рассыпаясь по плечам непослушными волнами.
Стояла в своем простом светлом сарафане, и я не мог отвести взгляда от плавных линий. Для кого—то её фигура была поводом для колкостей, но для меня заключалась вся земная красота: в её округлых плечах, в мягком овале лица, в том, как уютно она выглядела, было столько жизни, сколько Эльвира и её свите не собрать со всех своих диет и глянцевых журналов.
Василиса была настоящей.
Она была воплощением покоя, к которому я стремился всю свою сознательную жизнь.
Стоило мне хоть на секунду повернуть голову как увидел незнакомое лицо.
Этот парень был воплощением всего того, чем я никогда не обладал.
Широкие вытертые джинсы, темный кашемировый джемпер, скрывающий, но не прячущий атлетический разворот плеч — весь его образ был безупречен в своей небрежности: дорогие часы, скользнувшие из—под манжета, и эта осанка — прямая, гордая, не знающая сомнений.
Почувствовал, как воротник рубашки начал душить меня. Стоял, застегнутый на все пуговицы, зажатый в тиски своего официоза, и выглядел на фоне этого парня нелепым пережитком прошлого.
Он смеялся открыто, запрокинув голову, и его друзья вторили ему, греясь в лучах чужой харизмы.
Я хотел отвернуться, уйти, исчезнуть, но мой взгляд проследил за направлением глаз незнакомца.
Новенький смотрел на Василису.
Не просто скользил взглядом, как по прохожей, а смотрел так, будто уже присвоил её себе, изучая профиль с ленивым интересом.
Тут же услышал голос Василисы, и моё сердце, послушное и жалкое, привычно совершило кульбит, прежде чем замереть где—то в горле.
— Андрей! — подошла вплотную, принося с собой тонкий аромат ягодных духов. — Боже, мне было так ужасно неловко позировать... Я как будто в первый класс заново пошла, честное слово.
Она с очаровательным смущением закрыла лицо ладонями, прячась от собственного образа на дисплее фотоаппарата, над которым всё ещё восторженно ворковала Дарима Аркадьевна. Я смотрел на неё, любуясь каждым её жестом, пока она не замерла. Её руки медленно опустились, а взгляд застекленел, устремившись куда—то мне за спину.
— В нашей школе новенький?
Там все еще стоял этот парень.
И он, чёрт возьми, смотрел на неё в ответ. Прямо. Не мигая.
Яд ревности медленно вскипал в моих жилах. Она смотрела на него слишком долго, слишком пристально. В её зрачках отражался этот чужак, и это было не то восхищение, которое я привык ловить на себе. Это было что—то стихийное. Совсем не так, как я хотел.
Совсем не так, как я планировал.
— Он тебе понравился? — выплюнул вопрос, стараясь придать голосу оттенок невинного любопытства, хотя внутри всё клокотало от желания стереть этого выскочку из реальности.
Девочка вздрогнула, будто я пробудил её от транса. Она тут же отвела взгляд и почти обиженно ударила меня по плечу.
— О чём ты говоришь?! Так внезапно... Конечно, нет!
Пытаясь скрыть неловкость, она поспешно убежала к матери, прячась за её плечом. Но я видел. Видел это нежное розовое пламя, разлившееся по её щекам.
Этот румянец предназначался не мне.
Но он ни за что не получит её.
Василиса распрекрасная принадлежала мне — в моих мыслях, в моих планах, в моей одержимости. И я готов был стать кем угодно, чтобы этот ублюдок навсегда забыл дорогу к её сердцу.
* * *
В настоящее время
Наконец Андрей оторвал взгляд от старого снимка.
Постепенно возвращаясь из лабиринта своих мыслей в реальность, он мягко улыбнулся, наблюдая за Даримой. Женщина с почти священной аккуратностью расправляла на столе новую скатерть, украшенную затейливым хвойным орнаментом.
— Дарима Аркадьевна, а знаете что? — Андрей перехватил край тяжелой ткани, помогая выровнять углы. — Я готов пойти под венец с вашей дочерью хоть сию минуту. У нас ведь с ней... особенная связь. Неразрывная.
Сирадзев резко замолчал. Не из—за внезапного смущения или тени сомнения — нет, в его одержимом сознании это решение зрело давно.
Он замер, затаив дыхание, и впился взглядом в лицо женщины, пытаясь прочесть в её глазах долгожданное благословение, приговор или надежду.
— Ох, Андрюша, да я бы вас и сама расписала прямо здесь, на этой скатерти! — она весело рассмеялась, приняв его слова за пылкое проявление юношеской преданности.
Андрей на мгновение помрачнел, его густые брови подозрительно сошлись у переносицы: за её смехом ему почудилось пугающее легкомыслие. Но Дарима Аркадьевна, не заметив его внутреннего напряжения, добавила уже мягче:
— Вот приедет Василиса, тогда и решим. Всё после её возвращения...
Напряжение в плечах исчезло, и на его губах медленно, словно тающий воск, расплылась пугающе спокойная ухмылка.
— Как скажете, Дарима Аркадьевна.
* * *
Я почти бежала по коридору, кусая губы до крови, лишь бы сдержать подступающие слезы. Больше всего на свете я презирала собственную слабость — эту соленую влагу, которая выдавала меня с потрохами.
— Вася! — окрик Ярославы заставил меня замереть. Я обернулась не сразу, выждав секунду, чтобы стереть со своего лица тень отчаяния. — Тебя Анна Александровна ждет в столовой.
— Хорошо, я... я сейчас буду.
Сорвалась с места, почти не разбирая дороги, пока не оказалась перед дверью своей комнаты. Щелчок замка стал моим спасением. Внутри — никого, только тишина. Рухнув на кровать, до боли в пальцах вцепившись в подушку, наконец позволила себе захлебнуться этим рыданием.
Злилась на него, злилась на неё, но больше всего — на своё сердце, которое казалось пугающе целым, и, даже захлебываясь в этой горечи, продолжало кричать о любви к нему.
В моей груди полыхал пожар, который не могли потушить никакие слезы. Этот костер питался моей болью, становясь только ярче.
Я люблю его. Люблю Диму так отчаянно и слепо, что ни его ледяные слова, ни наше изуродованное прошлое не имели значения. Эта любовь была сильнее здравого смысла, сильнее меня самой.
Набрав в легкие воздуха, я заставила себя подняться. Вытерла лицо, расправила плечи и, решительно дернув ручку двери, шагнула в коридор. И тут же застыла.
Ярослава стояла прямо передо мной. Её скрещенные на груди руки и суровый, колючий взгляд из—под нахмуренных бровей заставили все мои заготовленные слова застрять в горле.
Я не успела проронить ни звука. Подруга стремительно шагнула в комнату и властно вынудила меня сесть на постель. В её поведении было что—то глубоко непривычное, поэтому я следила за каждым её жестом с нескрываемым изумлением, в котором сквозило жгучее любопытство: что заставило её так резко сменить гнев на эту странную заботу?
— Василиса, я знаю, что лезу не в своё дело, и ты имеешь полное право меня прогнать, но… — Она тяжело выдохнула, опускаясь на край кровати напротив. — Этот козёл ведь что—то сделал, да? Я же вижу по твоим глазам.
Замерла, не понимая, о ком именно она говорит.
Заметив моё замешательство, подруга пояснила, едва сдерживая негодование:
— Я про нашего «многоуважаемого» профессора. О Дмитрии Дмитриевиче.
Моё молчание стало для неё последней каплей. Зефирка, точно бомба замедленного действия, сработала мгновенно: вскочила, заставила меня подняться и потащила за собой, явно намереваясь разобраться с обидчиком здесь и сейчас.
— Ярослава, прекрати! Он ничего не сделал, честно! — я вцепилась в дверной косяк, останавливая её напор. Она остановилась и плавно развернулась, изучая меня с видом опытного следователя.
— Твои глаза, дрожащий голос и паника кричат об обратном, — отчеканила она. — Мне еще тогда показалось странным, что ты свернула в другую сторону вместо столовой. А когда я увидела, как Дмитрий Дмитриевич выходит из той самой кухни... пазл в моей голове сложился.
Яся была уверена в своей правоте, и эта её уверенность душила меня сильнее, чем собственные слезы. Моргала как заведенная, надеясь, что это поможет остановить их, но подругу было не обмануть.
— Я так и знала, — отрезала она, интерпретируя моё молчание по—своему. — Он домогался тебя, да? Я этого так не оставлю. Такие, как он, не должны преподавать в нашем университете.
Едва она отпустила меня, я сама вцепилась в её плечо, буквально отшвыривая от двери обратно вглубь комнаты.
— Ты с ума сошла?! Какое домогательство?
— А почему ты тогда в таком состоянии?!
После её прямого вопроса силы окончательно покинули меня. Я не дошла до кровати пары шагов и просто рухнула на край, пряча лицо в ладонях. Ярослава тут же опустилась рядом. Её ладонь легла мне на спину, как утешение, которое я не заслужила.
— Я люблю его... — прошептала в пустоту между пальцами
— Что ты сказала? — она отпрянула, недоверчиво вглядываясь в меня. Только тогда я выпрямилась, подняв голову, чувствуя, как по лицу чертят дорожки соленые капли.
Знала: если не откроюсь сейчас, это признание просто разорвет меня изнутри.
— Ярослава, я так сильно люблю его, что мне физически больно дышать! — я закусила губу, но она всё равно заходила ходуном от подступающих рыданий. — Он даже не «заставляет» меня чувствовать себя в безопасности — понимаешь? Ему не нужно ничего для этого делать. Это происходит само собой. Просто от того, что он существует в метре от меня!
Холодные струйки слез застывали на лице, но я не шевелилась, боясь спугнуть этот момент предельной честности. Яра слушала меня в полном оцепенении — её лицо стало бледным от потрясения, но во взгляде не было осуждения, только искреннее сопереживание, которое не требовало слов.
— Но он умеет делать больно. Иногда бывает таким холодным, таким отстраненным, будто между нами никогда не было тех искр. Он дает мне надежду одним теплым словом, а на следующий день проходит мимо, даже не кивнув!
Подруга без слов, внезапно привлекла меня к себе. В её объятиях было столько силы, будто она пыталась укрыть меня от целой вселенной. Я зашлась в беззвучном плаче, уткнувшись в мягкую ткань её кофты.
— Это не позор, Василиса, это твоё сердце, и оно имеет право так себя чувствовать, — прошептала Яся, перебирая мои волосы и прижимая голову к своему сердцу. — Ты не одна.
Почувствовав, как тяжесть, давившая на грудь месяцами, начала отступать, я впервые за долгое время вдохнула полной грудью.
— И всё же, даже в этой боли есть свой смысл. — хрипло произнесла я. — Я готова прощать ему любой холод, любую резкость, лишь бы снова наступил тот момент, когда он наклонится над моей тетрадью... Знаю, что это неправильно, знаю, что это путь в никуда.
Но чувствую, что уже не принадлежу себе.
— Но причина твоих слез? — Ярослава мягко приподняла мое обмякшее тело. — Что профессор тебе всё—таки сделал?