Глава 25
Воздух обжигал легкие, но я не сбавляла шаг, почти переходя на бег. Пальцы до белых костяшек сжимали телефон – теперь это была самая ценная вещь в мире, которую я боялась выпустить из рук хоть на мгновение. Вероника ушла так же внезапно, как и появилась. Первым делом я лихорадочно открывала список вызовов. Было пусто. Ни одного пропущенного, ни одного тревожного сообщения. Значит, о той ловушке знали лишь единицы. Но зачем тогда Вероника наврала про родительский чат? Зачем нагоняла этот морок?
Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Сейчас это не имело значения. Главное было там, за этой дверью.
Влетела в комнату, дыша часто и рвано, как одержимая. Дима здесь. Один.
Молча шагнула внутрь и прикрыла за собой дверь, отсекая весь остальной мир. С каждым моим шагом пространство между нами сокращалось, становясь почти осязаемым. Прежде чем решиться заглянуть ему в глаза, я опустила взгляд на стол. Там стояла кружка. Пар поднимался над ней ленивыми завитками, разнося по комнате сладковатый, тягучий аромат апельсина. Мой любимый вкус чая.
— Тебе заварил, — негромко произнес он.
Я подняла на него глаза, но Дима упорно смотрел на керамические бока кружки, словно в этом простом предмете были заключены все тайны мироздания. Его отстраненность заставила меня невольно закусить губу.
— Знал, что я приду? — я попыталась улыбнуться, хотя голос предательски дрогнул.
Осторожно коснулась пальцами теплого бока кружки. Идеально. Не обжигающий кипяток, а именно та температура, которую я могла пить сразу. Он помнил.
— Спасибо, — выдохнула я.
Сделав глоток, я почувствовала, как по телу разливается благодатное тепло, расслабляя натянутые, как струны, нервы. Поставив кружку на место, я снова замерла в ожидании. Но он по–прежнему избегал моего взгляда. Лишь на долю секунды, когда я улыбнулась, его глаза встретились с моими – и в этом кратком мгновении промелькнуло что–то настолько глубокое и болезненное, что у меня перехватило дыхание.
Но тишина больше не была уютной – она давила, требуя честности, на которую я никак не могла решиться.
— Почему ты ушел так внезапно?
Дима слегка повернул голову, и в его взгляде мелькнула холодная искра.
— Уточни, в какой из разов? — его голос почти буднично, но я почувствовала скрытый укол.
Неловко коснулась затылка, перебирая в памяти наши обрывистые встречи.
— В тот раз, когда ты спросил про парня, — сделала вдох, собирая остатки мужества, и медленно накрыла его ладонь своей. Его кожа была прохладной. — Я не целовалась с ним, Дима. Я его даже не знала. Он был пьян, понимаешь? Я просто не могла его оттолкнуть...
Смотря ему прямо в глаза, я надеялась найти там понимание, но наткнулась на стену. В глубине его зрачков застыло легкое подозрение и пугающий оттенок узнавания, будто он уже знал всё, что я сейчас скажу. И это пугало. Он ведь не мог видеть лица Миши, только спину...
Ложь, смешанная с правдой, застревала в горле горьким комом. Я не могла признаться, что это был Рубыкин. Только не сейчас.
— Я хочу, чтобы ты спрашивал меня совсем о другом, — прошептав, почувствовала, как краснеют уши. — О том, что я чувствую, когда ты...
Слова застряли.
Стало вдруг до смешного неловко, и эта пауза затянулась, становясь невыносимой. К черту слова. Если не могу сказать, я должна показать.
Приподнялась на носочки, чувствуя, как мелко дрожат колени. Мои ладони коснулись его щек – я ощутила легкую шероховатость его кожи и то, как напряглись мышцы его лица. Потянула его на себя, сокращая те несчастные сантиметры, что казались пропастью... И поцеловала.
Это был поцелуй, в который я вложила всё: и страх потери, и ту нелепую радость, что просто нахожусь рядом. В голове набатом стучало: «Неужели это правда? Неужели я это делаю?»
Его руки невесомо коснулись моих волос. Я чувствовала, как он сдерживает себя, как его пальцы замерли в миллиметре от того, чтобы прижать меня к себе с ответной страстью. Этой едва уловимой ласки мне стало мало.
Убрав ладони с его лица, и, обвив руками его шею, притянула его ближе, меняя угол наклона головы. Теперь в этом поцелуе не осталось места для сомнений – только отчаянное желание быть услышанной без единого слова
Его ладони внезапно ожили. Дима перехватил мои запястья – медленно, но ощутимо – и осторожно снял мои руки со своей шеи. Я почувствовала, как между нами снова ворвался холодный воздух, и отстранилась, глядя на него с немым вопросом и нарастающей тревогой.
— Зачем? — этот вопрос он произнес так глухо, будто слово с трудом пробилось сквозь тесноту в его груди.
Мое сердце сделало кульбит и затихло, прежде чем я решилась произнести то, что уже давно жгло меня изнутри.
— Я люблю тебя, — выдохнув, это впервые прозвучало не как мысль, а как признание – честное, обнаженное, брошенное прямо к его ногам.
— После всего, что я сделал? — Дима вдруг изменился в лице. Его взгляд потемнел, подернувшись дымкой неверия, и сделал шаг назад, словно пытаясь физически отгородиться от моих слов.
— Знаешь, — заговорила тише, — каждое твое слово, даже самое резкое, заставляло меня искать опору в самой себе.
Я неловко коснулась кончиков своих волос, пряча дрожащие пальцы.
— Я не ищу тебе оправданий. Ты спрашиваешь: «после всего»? А я отвечу: «благодаря всему». И если ты позволишь... я научу тебя прощать себя, так же сильно, как я люблю тебя в эту минуту.
Тишина, воцарившаяся в комнате, стала почти осязаемой. Видела, как мои слова медленно, слой за слоем, пробивают его броню. Зрачки расширились, поглощая радужку, а брови едва заметно сошлись к переносице в болезненном усилии осознать услышанное. Я видела, как судорожно дернулся его кадык – единственный жест, выдавший бурю, которая сейчас разрывала его изнутри.
Тишину комнаты бесцеремонно разрезал вальяжный стук каблуков. Звук приближался со спины Димы, и я невольно вздрогнула. Из тени за его плечом сначала показалась тонкая рука с идеальным маникюром, а следом – она сама.
Мои глаза расширились, а в груди поднялась волна обжигающей горечи. Передо мной стояла та, кого я презирала всем сердцем.
Триш.
Та, кто месяцами носила маску подруги, оттачивая за моей спиной клинок для удара.
— Ну, привет, Василиса, — на её губах расцвела приторная улыбка. — Извини, что перебила твои душераздирающие признания. Но это было слишком... мелодраматично.
Она встала вплотную к Диме, почти касаясь его плечом, и самоуверенно скрестила руки на груди. Весь её облик – от высокомерного наклона головы до холодного блеска в глазах – так и кричал о превосходстве. Она не изменилась. Всё та же хищница, уверенная в своей безнаказанности.
Почувствовав, как внутри меня закипает холодная ярость, я не собиралась дарить ей удовольствие видеть мои слезы. Поэтому намеренно отвела взгляд от её лица, сосредоточившись на нём единственном. В голове вспыхнула шальная мысль – ударить её по самому больному месту. По её самолюбию.
— Дима, — произнесла нарочито спокойно, игнорируя присутствие Триш, будто она была досадным пятном на стене. — Тебя что–то связывает с Анной Александровной?
Я продолжала, вкладывая в каждое слово притворное любопытство:
— Вы так много времени проводили вместе... Постоянно флиртовали. Я даже видела вас в одном номере.
Услышав имя другой женщины, Соломенко изменилась в лице. В её глазах вспыхнул недобрый огонек. Она порывисто, с каким–то показным отчаянием вцепилась в его руку, прижимаясь к нему всем телом, словно клеймя своей территорией.
— Дима, что еще за Анна Александровна? — её голос прозвучал с требовательной хрипотцой. — Я её знаю?
Я не могла оторвать взгляда от её пальцев, по–хозяйски обвивших его предплечье. Это зрелище было физически невыносимым, чужеродным – они совершенно не подходили друг другу, как лед и дешевое стекло. Я всегда считала ревность уделом слабых, но сейчас внутри меня всё выжигало каленой сталью. Больше всего ранило его молчание. Он замер, как каменное изваяние, позволяя ей эту близость, не отталкивая и не оправдываясь.
Терпение лопнуло.
Тишина, пахнущая подозрительным предательством, стала душной.
В два широких шага я преодолела расстояние до стола. Пальцы коснулись теплой керамики кружки. Без единого слова, ведомая лишь незамутненным импульсом, я плеснула чаем прямо в это холеное лицо.
Брюнетка вскрикнула, моментально отпрянув от Дмитрия. Она задыхалась от возмущения, судорожно пытаясь стереть влагу с щек, её рот смешно открывался, не находя слов.
— Я тебя убью! — взвизгнула она и бросилась на меня, как разъяренная кошка.
Я даже не шелохнулась. Знала, что произойдет. Рука Дмитрия преградила ей путь, останавливая эту фурию на полпути. Он стоял между нами, но его лицо по–прежнему оставалось непроницаемой маской.
— Почему ты стоишь как статуя? — голос звучал пугающе спокойно. — Ни одной эмоции. Ни одного слова. Ты сейчас защищаешь её… или меня?
Надеялась поймать хотя бы тень сочувствия, проблеск того тепла, которое чувствовала в его поцелуе минуту назад. Я была уверена – это лишь игра и он на моей стороне, он всегда был на моей стороне. И сейчас тоже, верно?
Соломенко резко откинула мокрые пряди назад, и на её губах расплылась торжествующая усмешка.
— Конечно, он защищает меня, дурочка. Он делал это всегда. Помогал, заботился, прикрывал… Раньше и сейчас. Ничего не изменилось.
Я нахмурилась, чувствуя, как реальность начинает ускользать. Ложь. Это должна быть ложь. Она просто пытается меня уязвить, разрушить то хрупкое счастье, которое я только что обрела.
— Не неси чушь. Я знаю Диму. Он бы никогда не стал потакать такой, как ты.
— Василиса, это правда.
Его "чистосердечное признание" разрезал воздух, как гильотина. Коротко. Емко. Безжалостно.
Мир, который я так старательно выстраивала вокруг своего доверия к нему, с оглушительным треском рассыпался на тысячи острых осколков. Я до последнего верила, что он сейчас шагнет ко мне, возьмет за руку и скажет что угодно – любую нелепость, лишь бы развеять этот кошмар. Но он просто стоял. Всё также неподвижно.
* * *
Дарима Лисицына
Дарима замерла перед елью, придирчиво вглядываясь в переплетение ветвей и мерцание огней. Кончиками пальцев она бережно поправила тяжелый стеклянный шар, сместив его всего на пару миллиметров – в празднике не должно быть места изъянам. Каждая лента должна была ниспадать идеально, каждая иголка – блестеть именно под тем углом, который она задумала.
Отступив на шаг, Дарима удовлетворенно прищурилась, оценивая плоды своего труда. Не отрывая взгляда от сияющего дерева, она нащупала на столе край чашки и сделала глоток обжигающего, только что заваренного чая.
В этот момент за спиной раздался мягкий щелчок и шорох открывающейся двери ванной. Дарима не вздрогнула – она ждала этого звука.
Неторопливо обернувшись, замерла с чашкой в руках, по–матерински тепло разглядывая гостя. Он стоял в дверях – коренастый, крепко сбитый парень с характерным грузинским профилем. Его густые, непослушные брови чуть сошлись к переносице, когда он придирчиво осмотрел результат их трудов, но во взгляде читалось искреннее дружелюбие. Для своих двадцати трех он казался ей совсем юным, почти ровесником дочери, хотя его работа говорила об обратном.
— Немного поправила ветки, — кивнула на ель, — и игрушки перевесила, чтобы в ряд не выстраивались. Думаю, теперь выглядит гармонично.
Парень широко улыбнулся, согласно кивнув. Он усердно вытирал руки полотенцем – до этого он почти час помогал ей распутывать капризные гирлянды и возился с тяжелой крестовиной, не боясь исколоть пальцы.
— Да, теперь выглядит по–настоящему сказочно. У меня с ёлками вечно не ладится: то завалю набок, то шары все в одну кучу... А тут – искусство.
Дарима скользнула взглядом по его полицейской форме. Темно–синяя ткань кителя, жесткие накрахмаленные шевроны и металлические пуговицы, тускло мерцающие в свете огней, казались ей слишком официальными для этого домашнего вечера. Она с легким испугом заметила на плече парня прилипшую хвойную чешуйку.
— Ох, Андрей, я надеюсь, форма не испачкалась? Ткань–то сложная...
Андрей лишь весело отмахнулся, поправляя воротник.
— Да что вы, Дарима Аркадьевна, пустяки. Эту форму давно пора было в чистку отправить, всё руки не доходили. Считайте, ёлка просто ускорила процесс.
Женщина облегчённо выдохнула, переведя взгляд на комод, где в простой деревянной рамке хранился один из самых дорогих её сердцу кадров.
На фото было запечатлено первое сентября. Палящее солнце, блики на школьном крыльце. Юная Василиса – ещё по–детски пухленькая, в простеньком светлом сарафанчике – прижималась к матери. Сама Дарима стояла рядом в строгом костюме цвета тёмного шоколада, выглядя воплощением материнской гордости.
— Скорее бы она приехала. Представляю её лицо, когда она увидит своего лучшего школьного друга...
Андрей медленно повернул голову. Он подошёл ближе, сокращая дистанцию, и уставился на снимок. Женщина продолжала разглядывать фотографию с нежной, обволакивающей теплотой, погружённая в свои мысли.
Но что в этом фото было тёплого для него? И для самой матери?
— Десятый класс... — голос его вдруг стал глухим, словно надтреснутым. — Помню, как фотограф бегал вокруг вас на той линейке.
Интонация парня неуловимо изменилась, но Дарима, окрылённая праздничным настроением, лишь неопределённо улыбнулась ему в ответ, не заметив этой странной перемены.