Глава 23
Я медленно приоткрыла веки, и мир тут же отвесил мне звонкую пощечину в виде ослепительного солнечного луча, пробивающегося сквозь шторы.
Где–то совсем рядом, у самого края кровати, мелькал чей–то силуэт.
В голове всё еще гудел тот самый «телевизионный писк», а мысли путались.
— Дима?.. — прохрипела я.
Силуэт мгновенно дернулся на это имя, но вместо низкого голоса я услышала нечто совершенно иное. Женское. С ноткой профессиональной бодрости.
— О, уже проснулась? — отозвалась тень.
Нахмурившись, пыталась сфокусировать зрение и приподняться на локтях, чтобы выяснить, в какой именно филиал ада меня доставили.
— Куда это мы собрались? — голос тут же стал тревожным. Мягкие, но крепкие руки бесцеремонно уложили меня обратно на подушки. — Только пришла в себя и сразу в бой? Отдыхай.
Зрение наконец соизволило вернуться. Передо мной стояла медсестра в идеально накрахмаленном халате.
— Значит так, — начала она, поправляя мои простыни. — Не вставать, не прыгать, глазами активно не вращать. Ближайшие несколько часов лежишь в позе полусидя.
Я недовольно поморщилась. Лежать несколько часов? Да я за это время успею сойти с ума от скуки!
Тут мой взгляд упал на стойку рядом с кроватью.
— Это еще зачем? — кивнула на капельницу, от которой тянулась трубка к моей руке. — Простите, а капельница при обычном синяке на щеке – это новый стандарт медицины?
Медсестра лишь снисходительно хмыкнула, проверяя скорость падения капель.
— Врачу лучше знать, что тебе капать после обморока и сотрясения «легкой степени тяжести».
Я осторожно коснулась лица.
— Скажите... а с моим лицом всё будет нормально? — спросила я уже тише. — Синяк пройдет? Мне вообще можно будет вернуться к походам?
— Гематома выражена ярко. На лице кожа тонкая, а кровоснабжение – дай бог каждому, так что расцветать будешь долго. Современные рассасывающие средства мы, конечно, дадим, они уберут основное, но след без последствий для кожи останется на пару недель. А про зимние походы забудь. Как и про коньки, лыжи и прочие активные действия.
Я послушно кивала, но внутри меня разливалось чувство истинного, ничем не прикрытого блаженства; справка от врача освобождала меня от необходимости вставать на эти неудобные лыжи. Теперь только еда, сон и ленивые прогулки. Благодать.
В этот момент дверь палаты приоткрылась, и в образовавшуюся щель заглянули две головы. Одна – копна нежно–розовых волос Ярославы, другая – взъерошенная макушка Никиты.
Медсестра, занятая сортировкой ампул на столике, лишь коротко махнула рукой:
— Заходите, только не шуметь. Пять минут.
Я слабо улыбнулась, когда Яся присела на край кровати и накрыла мою ладонь своей. Никита же выглядел так, будто готов был прямо сейчас пойти и в одиночку объявить войну всему лесному массиву. Он нервно сел на стул, покусывая внутреннюю сторону щеки.
— Василис, ты как? — прошептала Ярослава, всматриваясь в мое лицо.
— Хорошо, — выдохнула я. — Голова не кружится, не тошнит. Только висок немного ноет...
— Если я найду того, кто устроил эту ловушку, я ему голову откручу собственноручно, — процедил Никита, и в его голосе не было ни капли привычного юмора.
— Вы... вы так и не узнали, кто это сделал? — спросила я, с надеждой глядя на друзей.
Ярослава отрицательно качнула головой, а Никита в сердцах взъерошил волосы.
— На этом участке камер нет. Администрация говорит, что там испокон веков ничего подобного не случалось. Глухая зона.
Я медленно кивнула, чувствуя, как разочарование оседает внутри холодным комом.
— Вероника передает тебе искренние извинения, — Ярослава чуть сжала мою руку. — Она места себе не находит. Сама прийти не может – её и всю команду заставили кухню мыть.
— Скажите ей, что она не виновата, — ответила я, закрывая глаза. — Это просто случайность.
Медсестра тактично прервала наш уютный междусобойчик, звякнув стаканчиком с таблетками.
— Время вышло. Пациентке пора принимать препараты и отдыхать.
Ярослава поднялась, бросив на меня последний, полный сочувствия взгляд, и потянула за собой Никиту. Тот нехотя встал, всё еще сжимая кулаки, и они оба скрылись за дверью. Как только за ними щелкнул замок, я, игнорируя запреты, слегка приподнялась на подушках. Любопытство жгло сильнее, чем разбитый висок.
— Скажите... а тот мужчина... ну, который принес меня сюда. Он еще здесь?
Я заметила, как губы медсестры дрогнули в понимающей улыбке. Она ничего не ответила, лишь кивнула в сторону двери. И в ту же секунду она открылась.
На пороге стоял Дмитрий. Без пальто, в одном темном джемпере, он казался еще масштабнее в этом стерильно–белом пространстве. Неловко сглотнула и тут же отвела глаза.
— Оставьте нас, пожалуйста, — попросила я, не глядя на вошедшего.
Она кивнула, но прежде чем уйти, строго предупредила:
— Зайду через пятнадцать минут, нужно будет нанести специальную мазь на гематому.
— Я сделаю это сам, — внезапно перебил её Дмитрий. — Я получал подобные травмы и знаю, как обращаться с такими мазями.
Медсестра опешила, переводя взгляд с него на меня. Видимо, решив, что профессор с мазью – это меньшее из зол, она отдала ему тюбик и вышла, тихо прикрыв дверь.
Тишина стала почти осязаемой. Дмитрий положил свое пальто на край кровати и, не спрашивая разрешения, придвинул стул вплотную ко мне. Он сел так близко, что я почувствовала запах его парфюма, смешанный с холодом улицы. Он молчал, пристально вглядываясь в моё лицо. Я нервно теребила край одеяла, не зная, куда деть руки.
— Скажи... — наконец выдавила я, глядя в окно. — Никто ничего странного не заметил? Ну, то, что ты нёс меня на глазах у всех. Слухи нам сейчас совсем не нужны, особенно тебе...
Я не дождалась ответа. Боковым зрением увидела, как он медленно поднял руку и начал тереть переносицу. На его ладони отчетливо проступили натянутые вены – верный признак того, что он едва сдерживает раздражение.
— Тебя только это и волнует, Василиса? — его голос был опасно спокойным.
Не глядя на тюбик, он точным движением открутил маленькую крышку.
— Только твоя репутация и мнение толпы? После того, как ты едва не лишилась глаза в этом лесу?
Я прикусила язык, мгновенно осознав всю глубину своей глупости. Вместо того чтобы поблагодарить или спросить, я завела шарманку про репутацию.
Полный провал, Василиса.
Я опустила взгляд, уставившись на свои пальцы.
— Я была неправа, — пробормотала, чувствуя себя пятиклассницей.
— Чем же именно ты была неправа? — раздался его голос. В нем не было привычного холода, но появился дразнящий тон. Дима встал со стула и, к моему полнейшему шоку, сел прямо на кровать, рядом со мной. Его близость выбивала почву из–под ног.
— Тем, что нагрубила тебе недавно... — я запнулась, пытаясь подобрать слова.
Он молча выдавил немного прозрачной мази на палец и осторожно коснулся моей щеки. От этой близости и странного молчания я невольно отклонила голову в бок. Его палец был удивительно теплым.
— Ты что, не ответишь ничего на мое откровенное признание? — нахмурилась я, когда он сосредоточенно начал втирать гель.
— Отмечаю лишь тот факт, что впервые за долгое время обращаешься ко мне на «ты».
Ярость вспыхнула во мне с новой силой. Он что, издевается?
— При чем здесь это?! — зашипела я. — Я вообще–то говорю про то, что нагрубила, оттолкнула вас, а ты...
— «Вы мне никто, чтобы я обращалась к вам на "ты"». Не так ли ты выразилась в тот раз в моей квартире, Василиса?
Я сглотнула. Он помнил. Помнил каждое слово.
Отвела глаза, но голову оставила неподвижной, чтобы не мешать ему колдовать над синяком.
— Ну... после твоего поступка, — пробормотала я, чувствуя себя окончательно загнанной в угол, — после того, как ты меня на руках принес... и после некоторых раздумий... я решила, что... ну, можно и на «ты». Какая теперь разница?
Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.
— Как ты себя чувствуешь, кроме этого конфуза с местоимениями?
— Вполне, — ответила я, ощущая, как мазь приятно холодит кожу. — Только висок слегка болит.
Дмитрий отложил тюбик с мазью в сторону. Вместо того чтобы отодвинуться, он вдруг подался вперед, решив поправить мои подушки. Он наклонился так близко, что пространство между нами сжалось до размеров едва уловимого вдоха.
Я замерла, до боли сжимая пальцами край одеяла и отводя голову в сторону. Когда я почувствовала его горячее дыхание на своем ноющем виске – всего лишь мимолетный эффект от того, что он взбивал подушку за моей спиной – по телу прошла дрожь, которую невозможно было скрыть. Чтобы окончательно не потерять остатки разума, я выставила руку и уперлась ладонью в его грудь. Сквозь тонкую ткань джемпера я почувствовала твердые мышцы и ровный, мощный стук его сердца.
— Спасибо, — выдохнула я, слегка отстраняя его. — Больше не нужно помогать.
Но Дмитрий, казалось, пропустил мою просьбу мимо ушей. Он замер, глядя мне прямо в глаза, словно пытался пересчитать в них каждую золотистую крапинку. Несмотря на мою ладонь, разделяющую нас, он всё равно оставался непозволительно близко. Одна его рука упиралась в матрас рядом с моим бедром, а вторая – невесомо, одними кончиками пальцев – коснулась моей здоровой щеки.
Я старалась дышать размеренно, но воздух в палате вдруг стал слишком плотным. Видела, как его глаза медленно исследуют моё лицо, задерживаясь на кончике носа, на губах. Он осторожно заправил выбившуюся рыжую прядь мне за ухо, и от этого простого жеста по спине пробежал разряд.
Когда он наклонил голову и почти неощутимо коснулся кончиком носа моего виска, моё тело предало меня. Сама того не понимая, я закрыла глаза и поддалась навстречу, наклоняя голову вбок и открывая ему доступ. Боль в виске, мучившая меня весь вечер, мгновенно испарилась, сменившись каким–то тягучим удовольствием. Я чувствовала, как его нос медленно скользит по моей скуле, и в ответ сама едва заметно коснулась своим носом его щеки, вдыхая запах шоколада и зимнего ветра.
В этой оглушительной тишине я решилась нарушить правила.
— Ты не хотел бы мне кое–что сказать? — прошептала я, и мой тихий голос показался мне чужим. — Признать, что ты тоже... был неправ?
Я замерла, ожидая ответа, чувствуя, как наши дыхания смешиваются в одно целое.
Дима не сразу уловил направление моих мыслей. Он лишь отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, но при этом продолжал касаться своим носом моего носа – интимный, почти кошачий жест, от которого кружилась голова. Его ладонь, только что согревавшая мою щеку, медленно соскользнула вниз, к руке Василисы, и его длинные пальцы нежно накрыли мою ладонь.
— О чем ты, маленькая Лисица? — прошептал он, копируя мой тихий тон. — Если ты хочешь, чтобы я признал вину… хорошо. Я неправ. Неправ во всем, что причинило тебе боль. С первой секунды нашего знакомства и до этого сугроба.
Эти слова теплым бальзамом легли на мою истерзанную душу, но я искала не этого покаяния. Мне нужно было вытравить из мыслей один конкретный образ.
Я сглотнула, утопая в его глубоких коричневых глазах, и всё–таки решилась:
— Ты действительно ходил на свидание с директрисой?
Дима вскинул брови в искреннем удивлении, и я тут же затараторила, пряча неловкость:
— Да, я подслушала мельком твой разговор с Григорием.
Опустив взгляд на наши руки и, повинуясь внезапному порыву, начала медленно сплетать свои пальцы с его. Дмитрий не сопротивлялся, он лишь крепче сжал мою ладонь, подтверждая реальность происходящего.
— Да, я ходил к ней, — ответил он без тени лукавства.
Я кивнула, чувствуя, как внутри расправляется какая–то тугая пружина, но легкая тень подозрения всё еще ползала по моему сердцу.
— Я не притронулся к её еде, — добавил он. — Я зашел лишь для того, чтобы доходчиво объяснить ей: шантаж – плохая стратегия. На кону стояла работа Щукина, и мне пришлось закрыть этот вопрос раз и навсегда. Чтобы она отцепилась и от него, и от меня.
Я замерла в приятном шоке. С одной стороны, благородство его поступка по отношению к Григорию вызывало восхищение, но с другой – внутри шевельнулось беспокойство. Директриса не казалась женщиной, которая так легко прощает отказы.
Будто прочитав мои мысли по дрожанию ресниц, Дима снова склонился ко мне. Его губы почти коснулись моей кожи в миллиметре от того самого злосчастного синяка.
— Со мной всё будет в порядке, обещаю, — прошептал он мне в самую щеку. — Тебе лучше беспокоиться о собственном здоровье.
И в этот момент, под мерный стук сердца в тишине больничной палаты, меня накрыло осознание. Оно не было громким, как взрыв, оно пришло тихо и неизбежно, как рассвет. Я смотрела на его сосредоточенное лицо, чувствовала переплетение наших пальцев и понимала: все защиты пали. Весь мой гнев, все попытки выстроить дистанцию, всё вранье самой себе – всё это рассыпалось в прах перед простой и пугающей истиной.
Я люблю его
Люблю этого невыносимого, властного, нежного и чертовски сложного Диму. Люблю так, что каждый вдох рядом с ним казался благодатью, а каждая минута врозь – потерей времени. Это была не просто симпатия и не жажда реванша за прошлое. Это была та самая незримая привязанность, мой личный крест, который я теперь была готова нести всеми своими силами.
Наконец закрыв глаза, позволяла себе просто быть в этом моменте. Внутри всё пело: я приняла этот факт, признала своё поражение перед самой собой. Я люблю его, наслаждаясь вибрацией его шёпота и теплом рук.
Моя свободная рука, словно живя своей жизнью, потянулась вверх.
Кончик пальца коснулся его щеки – кожа была чуть прохладной и неприлично гладкой. В голове вспыхнул десятый класс. Тогда пределом моих мечтаний было просто стоять с ним в одном коридоре, дышать одним воздухом, а сейчас... сейчас он сидел на моей кровати в этот вечер, касался носом моей скулы и охранял мой покой. Я прижала ладонь к его щеке, чувствуя под пальцами его скулу, и затаила дыхание. Мир сузился до размеров этой палаты.
Не решалась шевельнуться, боясь спугнуть это хрупкое волшебство. Мои глаза медленно, с жадностью исследователя, скользнули с его взгляда на переносицу. Его нос казался мне верхом совершенства – прямой, с точёной линией, придающий лицу ту самую фамильную строгость. А затем я посмотрела на его губы. Тонкие, четко очерченные, сейчас они были чуть приоткрыты. Я поймала себя на мысли, что хочу узнать их вкус больше, чем любой запретный плод в мире. Мысль о том, что эти губы могут принадлежать мне, заставила сердце пуститься вскачь.
Поддаваясь зову сердца, я начала медленно, почти невесомо наклоняться к нему. Расстояние сокращалось, я уже чувствовала жар его дыхания на своих губах, как вдруг...
— Теперь скажи и мне правду, Василиса.