Глава 18
«Безумие», — пронеслось в его голове. Василиса была воплощением зимней катастрофы: тонкие колготки, короткая юбка, едва доходящая до середины бёдер, и сапоги на каблуке, совершенно не предназначенные для гололеда. Но апогеем этого «модного приговора» был капюшон, небрежно накинутый поверх её огненных волос. Никакой шапки. В минус двадцать.
Эта девочка явно решила испытать его нервную систему на прочность еще до того, как автобус тронется с места.
Когда Василиса начала подниматься по ступеням, Дмитрий заметил, с каким преувеличенным усердием она игнорирует его присутствие. Но ледяная корка на металле лестницы не прощала ошибок. Как только её изящная ножка в сапожке на каблуке коснулась ступени, он, не раздумывая, протянул руку.
Его широкая, согретая в кармане ладонь обхватила её холодные, почти ледяные пальцы. Контраст был болезненно–острым. Василиса вздрогнула, её взгляд на мгновение метнулся к нему – в нём читалось неодобрение, смешанное со странным испугом. Сглотнув, она резко отдёрнула руку, словно обжегшись о его тепло, и поспешно скрылась в салоне.
В ту же секунду Дима заметил, как из кармана её тонкой куртки на звёздный снег выпал мягкий комок шерсти – шапка, которую она так и не соизволила надеть. Анна Александровна уже потянулась было за ней, но мужчина ловким жестом перехватил вещь первым.
— Я сам отдам, Анна Александровна. Заходите скорее, Вы уже совсем замерзли.
Куратор смятенно улыбнулась, польщённая такой заботой, и поспешила в тепло.
Окинув салон взглядом, он сразу нашёл её. Василиса сидела почти в самом конце, зажатая между своей подругой Ярославой и этим вечно смеющимся Ивлевым. Она что–то увлечённо им рассказывала, активно жестикулируя, а те взрывались хохотом в ответ на каждое её слово.
Она уже успела скинуть куртку, и Дима замер, не в силах отвести глаз. На ней была легкая трикотажная кофточка на мелких пуговицах, плотно облегающая её фигуру. Его внутренний критик рвал и метал: «Декабрь, северное направление, а она одета так, будто собралась на свидание в весеннем Париже».
Он был искренне недобр к этому образу, считая его верхом безрассудства, но где–то в глубине души, под слоями профессорской выдержки, вынужден был признать – этот наряд чертовски ей шёл, подчёркивая каждую линию её тела и делая её огненные волосы ещё ярче.
Проходя, он не остановился, лишь на мгновение задержал взгляд на Ивлеве, отчего тот мгновенно притих. Дмитрий занял место рядом с Анной Александровной впереди. Когда она вежливо улыбнулась ему, он ответил ей формальным движением губ. Признак вежливости, не иначе.
Чувствовал шапку в своем кармане как залог будущей неизбежной встречи. Дистанция, о которой она так мечтала, сократилась до размеров этого автобуса, и он собирался использовать каждый сантиметр этого пространства.
* * *
Прошел уже час нашего пути, а я все никак не могла унять внутреннего демона, который требовал если не крови, то хотя бы справедливости. Медленно, с каким–то мазохистским наслаждением жевала маринованные огурчики из своего крошечного контейнера. Каждый хруст в моей голове звучал как выстрел, нацеленный в затылок, впереди сидящего Профессора.
Я прищурилась, наблюдая за «увлекательнейшим» зрелищем: Анна Александровна уже минут десять что–то восторженно вещала Дмитрию Дмитриевичу. А он? Он, на удивление, не читал ей лекцию о вреде пустой болтовни, а слушал так внимательно, будто она излагала ему тайну бессмертия.
Перед глазами снова всплыла та сцена у автобуса: его широкая ладонь, по–хозяйски – как мне тогда показалось – сжимающая её плечо.
Рука, державшая огурец, дрогнула. В какой–то момент я всерьез прикинула траекторию полета контейнера с огурцами прямо в его идеально подстриженную макушку. Десять баллов за меткость и пожизненное отчисление за покушение на «святыню».
И вдруг... этот запах. Сквозь бензиновое амбре новейшего автобуса и аромат маринада пробился он – тонкий, сводящий с ума запах кедровых орехов и дорогого горького шоколада. Одеколон Дмитрия Дмитриевича. Казалось, он преследует меня, обволакивая со всех сторон, пробираясь под кожу. Мой аппетит испарился так же быстро, как и моё самообладание.
Резко захлопнула крышку и сунула контейнер под нос Никите, который в этот момент как раз заходил на второй круг своей очередной искрометной шутки для Ярославы.
— На, ешь, — буркнула я. Парень осекся, переводя взгляд с огурцов на мое перекошенное лицо. Когда открыл рот, чтобы что–то спросить, я его опередила: — Понюхай их. Быстро.
Никита подозрительно принюхался к пластику.
— И ты, Яся, — я повернулась к подруге, — понюхай воздух. Чем пахнет?
Затаила дыхание, надеясь услышать: «О боже, Вася, тут пахнет кедром и соблазном!». Мне жизненно необходимо было подтверждение, что я не схожу с ума в одиночку и этот запах не является плодом моего воспаленного воображения.
Никита еще раз глубоко втянул носом воздух над контейнером и выдал:
— Э–э... Пахнет огурцами. Хорошими такими, с укропом.
Ярослава, втянув воздух ноздрями, как ищейка, сморщилась и добавила:
— Вообще–то, пахнет бензином.
Они синхронно переглянулись, в их глазах отразилось одинаковое подозрение. А потом они в один голос, с какой–то слаженностью, выдали:
— Вася, ты что... пернула?
Я резко отвела взгляд от затылка Дмитрия, который, кажется, даже не шелохнулся, хотя я была готова поклясться, что его плечи едва заметно дрогнули.
Мои глаза едва не вылезли из орбит от шока: они серьезно?! Они правда подумали, что я устроила в автобусе газовую атаку, просто потому что попросила их понюхать воздух? Моя попытка найти союзников в борьбе с кедрово–шоколадным наваждением обернулась катастрофой мирового масштаба.
— Придурки! — прошипела и, не сдержавшись, отвесила обоим по звонкому шлепку по затылку.
Никита тут же согнулся пополам от хохота, едва не уткнувшись в мои несчастные огурцы, а Ярослава, глядя на его трясущиеся плечи, зашлась в беззвучном смехе, прикрывая рот ладонью. Эти двое, совершенно не чувствуя вины, принялись закидывать меня новыми шуточками про «ароматизацию салона», и, несмотря на обиду, тоже начала подхихикивать, стараясь делать это как можно тише.
— В конце салона стало слишком шумно, — раздался идеально поставленный голос Дмитрия Дмитриевича.
Никита и Ярослава тут же зажали рты руками, превратившись в два вибрирующих от подавленного смеха кокона, но я мгновенно посерьезнела. Раздражение вспыхнуло во мне с новой силой. Вздернув подбородок, с вызовом уставилась на Дмитрия, который медленно обернулся через плечо.
Сначала его взгляд скользнул по моим хохочущим друзьям, а затем – предсказуемо и неизбежно – замер на мне. Пару секунд он пристально изучал мое лицо, а затем его взгляд почти осязаемо скользнул вниз. По шее, к тонкой кофточке, к талии и... ниже. К моим ногам в колготках. Вот только они совсем не тонкие! Эти колготки, между прочим, очень теплые, меховые.
Я замерла, не понимая, что его бесит больше: нарушение дисциплины или моя вызывающе короткая юбка, которую я надела исключительно для того, чтобы проверить его профессорское терпение на прочность. Ведь все мы знаем, как он печется о «приличном образе» студентов.
Опешив от такой откровенной инспекции, я почувствовала себя неуютно и слегка поерзала на сиденье, инстинктивно пытаясь натянуть край юбки чуть ниже. Профессор, заметив это мое мимолетное движение, едва заметно дернул уголком губ – в этой полуулыбке читалось не то торжество, не то насмешка.
Он отвернулся так же плавно, как и посмотрел, возобновив прерванный разговор с Анной Александровной.
А я, наблюдая за этой «парочкой» чувствовала, как во мне разгорается неизвестная мне, дикая разъяренность. Это было нечто большее, чем обычное раздражение.
И я не могла избавиться от навязчивого ощущения, что его глаза, которые недавно так бесцеремонно скользнули к моим ногам, всё еще смотрят на меня. Смотрят с той же насмешкой или, что еще хуже, с какой–то другой эмоцией, которую я боялась назвать. Сластолюбием.
Понимание того, насколько нелепо выгляжу – ударило меня током. Мои ланиты тут же вспыхнули густым румянцем.
Ярослава уже спала, прислонившись головой к окну, сладко посапывая, и без зазрения совести стянула её объемную толстовку со свободного сиденья и положила к своим ногам, прикрывая не только их, но и позорно короткую юбку.
Никита, который, казалось, наблюдал за мной всё это время, заметил моё движение.
— Тебе холодно, что ли? — спросил он с тихим смешком.
— Наоборот. В автобусе... жарко. Очень жарко. Кондиционер не справляется.
Никита молча улыбнулся своей дурацкой улыбкой и, к моему удивлению, достал из рюкзака маленький ручной вентилятор на веревочке. Он аккуратно надел шнурок мне на шею.
Что это за джентльменский жест? Решил повзрослеть?
Никита, поймав мой взгляд, сглотнул и помотал головой, безмолвно спрашивая: «Что?»
Прищурившись, на моём лице расцвела хищная улыбка.
— Что это за милашный момент только что произошёл? — промурлыкала я. — С каких это пор ты у нас Ланселот с вентиляторами?
Никита цокнул языком, мгновенно возвращаясь в привычное состояние.
— Я заберу свой вентилятор обратно, раз ты язык распустила!
Тут же замотала головой, сжимая вентилятор в руках, как самое дорогое сокровище. Пусть я и сгораю от стыда и злости, но комфорт превыше всего.
— Слушай, ты спать–то не хочешь?
Медленно повернув голову к окну, уже готовая выдать твердое «нет» – какой там сон, когда внутри всё клокочет? – мой взгляд непроизвольно соскользнул вперед.
Голова Анны Александровны безмятежно покоилась на плече Дмитрия Дмитриевича.
«Этикетно ли это?!» — огненным шрифтом пронеслось в моей голове. В этом году нормы приличия, конечно, стали гибче, но чтобы профессор позволял вот так... фамильярно использовать себя в качестве подушки? Я лихорадочно обвела глазами салон, ища хоть одного свидетеля этого «преступления против субординации», но почти все либо спали, либо уткнулись в свои телефоны, поглощенные виртуальными мирами.
— Так что, спать будешь? — снова раздался голос Никиты.
Медленно, словно во сне, повернула голову к нему и кивнула.
— Да. Хочу. Очень хочу.
Увидев, как этот мастер внезапного комфорта достает из рюкзака небольшую мягкую подушку и демонстративно укладывает её себе на плечо, я снова взглянула на него с подозрением, приправленным легким весельем.
— Слушай, Ивлев, ты что, готовился?
— Так, Лисицына, еще одно слово – и я передумаю. Уберу подушку, и будешь спать на моем твердом плече.
Я быстро показала пальцами у губ, что мой рот застегнут на замок, и осторожно прислонилась виском к мягкой поверхности подушки. Мой взгляд, вопреки желанию, всё равно возвращался к паре впереди. Куратор всё еще спала, а Дмитрий Дмитриевич сидел абсолютно неподвижно. Он не отстранялся, не двигался, словно его плечо действительно было создано для того, чтобы на нем кто–то отдыхал.
Смотря на эту идиллическую и одновременно бесящую картину, почувствовала, как веки наливаются свинцом. Усталость от бессонной ночи и утренней нервотрепки наконец взяла свое.
* * *
Медленно открыв глаза, я первым делом ощутила, что мою шею безжалостно заклинило. Оказалось, во сне я совершила несанкционированную миграцию с подушки и теперь буквально вжималась щекой в грудь Никиты. Аккуратно, стараясь не разбудить это дремлющее воплощение джентльменства, выпрямилась и принялась массировать затекшие мышцы, озираясь по сторонам.
В автобусе царил полумрак и сопение студентов. Глянув вперед, обнаружила, что «королевский трон» пустует – Дмитрия Дмитриевича на месте не было. За окном проплывали неоновые огни супермаркета и заправочные колонки.
В этот момент мой организм недвусмысленно намекнул, что лишние два стакана воды перед поездкой были ошибкой. Поднявшись, с моих колен тут же начала соскальзывать кофта Ярославы, но я успела её перехватить, однако вместо неё обнаружила нечто странное – мягкое серое одеяло, которого у меня точно не было. На уголке виднелась какая-то вышитая подпись, но в темноте буквы расплывались. Времени на детективные расследования не оставалось: я бросила одеяло на сиденье, натянула куртку, обмоталась шарфом и потянулась за шапкой…
Стоп. А где она?
Я лихорадочно обшарила сиденье, залезла под него, прощупала все карманы. Пусто. Моя самая любимая шапка, купленная на честно заработанные копейки, единственная вещь, которая реально спасала мои уши и нервы, бесследно исчезла. Похоже, она всё-таки вывалилась где-то у университета.
В расстроенных чувствах выскочила из автобуса. На удивление, мороз к полудню немного спал, и воздух казался почти ласковым по сравнению с утренним кошмаром.
В супермаркете первым делом я добежала до заветной двери с табличкой «WC», привела себя в порядок и, вымыв руки, вышла в торговый зал.
За небольшим столиком у окна сидел Дмитрий Дмитриевич, выглядя так, будто позировал для обложки журнала.
Он пил кофе медленно, с тем самым бесстрастным и одновременно властным выражением лица. Его темнейшие волосы чуть растрепались, что придавало ему какой-то непривычный вид, но при этом он всё равно казался здесь лишним элементом – слишком дорогим и сложным для придорожной заправки.
Я сглотнула.
План был прост: проскользнуть мимо, изображая невидимку, потому что если он меня заметит, то обязательно найдет повод для очередной шпильки.
Но ни тут то было.
На краю его стола, прямо рядом с его локтем, сиротливо лежала моя любимая шапка с пушистым пумпончиком.
Все планы на «тихое исчезновение» рухнули.