Глава 16
Я зашла в зал для бокса, где в полумраке висели тяжёлые груши, и начала резко, с силой наматывать бинты на кулаки. Внутри всё клокотало.
«Дисциплинированный» и «тихий» профессор сейчас узнает, что у тихих омутов бывают очень острые берега.
Сзади послышались спокойные шаги. Он шёл за мной. И, судя по звуку, он даже не снял свои туфли. Ну, держитесь, спонсор вы наш ненаглядный.
Сейчас мы проверим вашу «дисциплину» на прочность.
Внезапно ощутив теплое дыхание на своей макушке, которое обожгло, я резко развернулась.
Передо мной стояла стена. Нет, не стена – Эверест в белой рубашке и дорогих туфлях. Дмитрий Дмитриевич смотрел на меня сверху вниз с той своей фирменной, едва уловимой усмешкой, от которой хотелось стукнуть его по этому идеально дисциплинированному лицу.
— С чего начнем?
Я сглотнула, кивнув на тяжелую кожаную грушу, которая покачивалась в полумраке.
— Ну... с азов, конечно, — пробормотала я.
Неловко подойдя к мешку, я принялась показывать базовую стойку, стараясь говорить максимально лекторским тоном. — Главное – это баланс. Вес тела переносится на переднюю ногу, подбородок опущен, руки у лица. Вот так.
Нанеся легкий джеб, потом кросс, я чувствовала себя при этом полной дурой. Я лгала и себе, и ему. И не знала, как научить его боксу, я знала, как его ударить.
— А теперь, — я повернулась к нему, стараясь не смотреть на него, а сквозь него, — повторяем. Раз, два.
Он внимательно наблюдал и его взгляд был цепким и аналитическим, как будто он не на бокс смотрел, а диссертацию защищал.
— Ясно, — спокойно кивнул он. — Базовые принципы понятны. Но мне кажется, что отрабатывать удары на бездушном куске кожи не совсем эффективно.
Я непонимающе моргнула.
— В смысле? Груша для того и нужна, Дмитрий Дмитриевич.
— Мне нужны не теоретические знания, а практика. Твои приемы нужно показывать не на груше, — он сделал паузу, и его глаза опасно блеснули в полутьме, — а на мне.
Шок был такой силы, что я потеряла способность дышать. Молча уставившись на него, мой мозг заклинило намертво.
Он предлагает мне его ударить? Меня? Его? Тут?
Не дожидаясь моего ответа, он начал расстегивать пуговицы своей белой рубашки. Медленно, методично, не отрывая взгляда от моего лица. Наслаждался.
Я знала, что он наслаждается моей паникой. Это было его любимое развлечение – выбивать меня из колеи.
Рубашка соскользнула с широких плеч. И я увидела его впервые за всю жизнь без офисного камуфляжа: плечи были шире, чем казалось под пиджаками, а кожа – неприлично загорелая для этого человека. Ни грамма лишнего веса, лишь жилистая сила.
Мои глаза невольно задержались на рельефе пресса и линии ключиц, а затем я, как ошпаренная, резко отвернулась, уставившись на свои бинты, которые вдруг показались мне невероятно интересными.
— Нет! — выдохнула, приходя в себя и чувствуя, что это уже слишком. Моя ложь вылетела быстрее, чем удар справа. — Нет, я... я не буду вам ничего показывать. Я забыла все приемы! Абсолютно все.
Тараторила, пытаясь говорить как можно убедительнее.
— Я же говорила Павлу! Я не боксер! Просто любитель! И вообще, меня никто не нанимал в такую ночь, где нормальные люди спят дома, а не демонстрируют хуки взрослому мужчине, который и сам может прекрасно научиться этим легким приемам по видеоурокам!
Я топнула ногой.
— Так что наденьте рубашку обратно и идите к своей гакк–машине! Там безопасно.
Дмитрий Дмитриевич слушал мою тираду с пугающим спокойствием. Он не перебил меня ни разу, не вставил ни единого едкого замечания, что пугало куда больше. Вместо этого он начал медленно сокращать дистанцию. Я пятилась, пока спина не встретилась с пружинящей сеткой ринга. Отступать было некуда.
Кожей чувствовала исходящее от него живое тепло, почти пламя, которое пахло сладкой горечью какао бобов и опасной уверенностью.
Из последних сил держала оборону: смотрела ему прямо в глаза, в эти две бездонные пропасти, поклявшись себе, что ни на миллиметр не опущу взгляд на его обнаженный торс.
Хватит с меня потрясений на сегодня.
— Твоё красноречие делает тебе честь, — проговорил вибрирующим голосом, склонившись к моему уху так близко, что я зажмурилась. — Но боюсь, твои возражения приняты не будут. Я привык получать то, во что инвестирую. И сейчас я инвестирую своё время... в тебя. Не оставлю в покое, пока не получу желаемый результат.
В его словах сквозила стальная воля профессора, но в интонации – боже, неужели? – проскользнула мягкая, почти ласковая нотка.
Молча, не в силах вымолвить ни слова, я указала подбородком на угол, где лежали боксерские перчатки.
Пока он шел к ним, успела выдохнуть, пытаясь унять бушующий внутри ураган.
Вскоре мы оказались в центре ринга. Я уже надела свои перчатки и, преодолевая неловкость, начала показывать приемы прямо на нём.
— Легкий удар в плечо, вот так... — осторожно коснувшись его кожи, старалась сохранять дистанцию. — Нужно использовать инерцию корпуса, а не просто силу руки.
Когда настала его очередь пробовать, всё изменилось. Дмитрий с неожиданной для его габаритов ловкостью перехватил мою руку.
— Значит, вот так? — он медленно повторил мой прием, его ладонь невесомо скользнула по моему, заставляя волоски на руках встать дыбом. Напряжение момента зашкаливало.
Ахнув от неожиданности – он уже перешел ко второму приему. Его рука замерла в считанных сантиметрах от моего бока, обозначая траекторию удара, но он задержал движение, фиксируя мою талию другой рукой, чтобы она «не потеряла баланс».
Атмосфера в зале стала тягучей, как мед.
— А теперь... мой прием, — его голос стал совсем глубоким. — Этому не учат в учебниках по физкультуре.
Он шагнул еще ближе, практически лишая моего личного пространства, и выполнил сложный захват, при котором я оказалась спиной к его груди, а мои руки были мягко заблокированы.
— Знаешь, — прошептал он мне в самое ухо, и я почувствовала, как он улыбается, — в этом зале отличная вентиляция. Не то что в школьных коридорах, где так сильно пахло старой краской и... детскими обидами.
Я застыла. Намек на наше прошлое ударил сильнее любого джеба.
— Обиды имеют свойство сгорать вместе с калориями, — продолжал он, не выпуская меня из захвата. — Гакк–машина проработает твои ноги, Василиса. А я проработаю твою уверенность. У нас впереди длинная ночь. И, кажется, ты всё–таки останешься здесь подольше.
Он отпустил меня, оставляя в душе странное чувство.
Намек на прошлое, от которого я, казалось, избавилась вместе с лишними килограммами, всегда возвращался, как бумеранг, стоило этому человеку открыть рот. И ладно бы только это! Меня возмутило до глубины души, что он разыграл целый спектакль с незнанием азов, потратил моё время, а сам, оказывается, владеет техникой, которой мог бы преподавать на кафедре физподготовки.
Вспыхнула, забыв обо всем на свете, и сорвалась на крик, начисто игнорируя тот факт, что передо мной стоит профессор, попечитель и вообще человек с высоким статусом.
От злости, позабыв, что на моих руках не просто бинты, а увесистые боксерские перчатки, я размахнулась и ударила его по лицу. Сильно. Не пожалев ни капли.
Он отшатнулся на секунду, коснувшись рукой челюсти. Я ожидала ответной вспышки гнева, но её не последовало. Он не был зол – он был впечатлен.
Тут же осознав, что переборщила, подойти не решалась.
Получил. За дело.
В зале повисла давящая тишина. Она наполнилась моим тревожным дыханием и его размеренным. Нервно переминалась с ноги на ногу, а он стоял, все еще потирая скулу. На его бесстрастном лице не было написано ничего, что усиливало мою панику.
И вдруг он искренне улыбнулся. Свет ламп отразился на его ровных зубах, а глаза, казалось, засветились озорными огоньками.
— Могу еще раз ударить, — процедила я сквозь зубы, раздраженная тем, что ему было весело, в то время как я чуть не поседела от страха.
— С удовольствием хочу почувствовать это еще раз, Лисицына Василиса.
Ярость, разочарование и желание наконец выпалить всю скопившуюся злость на его благообразное лицо взорвались внутри меня. И я бросилась к нему.
Мы оба начали сопротивляться, ринг загудел от наших шагов и ударов. Я работала с яростью, обрушивая на него все, что знала, а он отвечал с точеной, выверенной профессиональностью, блокируя и уходя от атак.
Отвесила ему еще одну затрещину, и эффект был мгновенным. Дмитрий заглотнул воздух, словно удар пришелся не по лицу, а по легким. Он отшатнулся, впечатался спиной в сетку ринга, словно восхищаясь моей силой, и сполз вниз, принимая поражение с достоинством – приподняв ногу и положив руку на колено.
Увидев результаты своей ярости, я мгновенно сдулась, как проколотая шина. На виске профессора расцветал приличный такой синяк, на груди, чуть ниже ключицы, – еще один, а на его нижней губе проступила тонкая струйка крови. Рваное дыхание, которое раньше меня злило, теперь вызывало искреннюю тревогу.
Быстро стянула с рук перчатки и бросила их на пол. Подошла к сидящему Дмитрию и опустилась на колени прямо перед ним. Осторожно, кончиками пальцев, коснулась прохладной кожи вокруг синяка на его лице.
— Больно? Сильно больно? — зачастила я, и даже шутливо пихнула его в колено. — Это ты сам виноват, не надо было меня провоцировать!
— Впервые обратилась ко мне на "ты", — прошептал он, его глаза светились странным светом.
Я и сама не заметила, как «Дмитрий Дмитриевич» превратился в просто «ты».
Почувствовала конфуз, словно вернулась в начало нашего диалога.
Боже мой, нарушила свое главное обещание! Перешла ту самую невидимую границу с этим... существом.
— Рядом с тобой любая боль меркнет, Василиса, — продолжил он, игнорируя мое смущение. Его голос был ужасно обволакивающим. — Твое присутствие действует на меня как своего рода... анестезия.
Мои мысли тут же превратились в хаос. Что он несет? Это флирт? Издевка? Он точно спятил от моих ударов. Неужели в этом циничном, дисциплинированном профессоре есть что–то... человеческое? Что–то, что заставляет его говорить такие невозможные вещи? Я сидела, совершенно потерянная, глядя в его глаза и пытаясь расшифровать этот ребус. Кажется, начинаю тонуть в его взгляде, забывая и про ссору с мамой, и про университет, и про все на свете.
Но мои размышления прервал громкий крик откуда–то из–за двери зала.
Голос был женским. Очень знакомым. Моим внутренностям снова пришлось пережить свободное падение.
* * *
Через стеклянные двери зала в сопровождении троих полицейских вплыла моя мама. Она выглядела как героиня трагедии: заламывала руки, тревожно ловила за рукава редких посетителей и с экспрессией истинной актрисы описывала мои приметы, активно жестикулируя.
«Боже, она действительно сумасшедшая! Вызвать полицию только потому, что я не ответила на звонок и ушла из дома?»
Я резко повернулась к Дмитрию.
Если мама увидит его сейчас – с разбитой губой и синяками, которые сама же и поставила, – этот вечер превратится в криминальную драму с элементами семейного апокалипсиса. Мама частично знала о моих школьных кошмарах, и хотя она видела Диму мельком много лет назад, я была уверена, что на узнает его. Обязательно узнает.
Вцепившись в него, пыталась оттащить в тень, подальше от ринга. Ладони уперлись в его горячую грудь, закрытая рубашкой – прямо там, где расплывались мои «автографы».
— Уходите! Быстрее, Дмитрий, пожалуйста, — зашептала я, налегая на него всем весом, но он стоял как скала. — Спрячьтесь в раздевалке, уйдите через служебный вход!
Дмитрий даже не шелохнулся и с абсолютным спокойствием наблюдал за разворачивающимся в дверях спектаклем.
— Василиса, прекрати суетиться, — его голос был ровным, как гладь лесного озера. — Ты сейчас выглядишь гораздо подозрительнее, чем я.
— Вы не понимаете! — я почти плакала от бессилия, продолжая безнадежно толкать его в плечо. — Она вызовет не просто полицию, она вызовет спецназ, если увидит Вас со мной!
— Я не привык прятаться, — он перехватил мои запястья, и его пальцы были удивительно холодными по сравнению с жаром моего лица. — Тем более, когда «жертва» так трогательно пытается защитить своего «мучителя».
Он смотрел прямо на маму, которая уже начала оборачиваться в нашу сторону. Его взгляд был бесстрастным, но в глубине зрачков плясали чертенята. Я поняла: он не сдвинется с места. Ему было чертовски интересно, чем закончится эта постановка.
— Василиса! Вот ты где, негодница! — мамин возглас прорезал гул тренажеров.
Вздрогнув, и, резко развернувшись, я бессознательно впечаталась спиной в грудь Дмитрия. В этот момент мне искренне хотелось, чтобы он обладал способностью молекулярного распада и прихватил меня с собой в другое измерение.
— Мам...
Она подлетела к нам вихрем. Не успела и глазом моргнуть, как она отвесила мне короткий, не сильный, но очень обидный шлепок по затылку.
— Ай!
— «Ай» ей! Ты хоть понимаешь, что я пережила?! — мама сорвалась на свой фирменный «ультразвук», от которого у меня обычно начинался нервный тик. — Обзвонила все морги, все больницы! Ушла молча, телефон не берет! Ты мать в могилу свести хочешь?!
Я видела, как посетители начали оборачиваться, как студенты в углу прыснули со смеху, глядя на эту сцену. Щеки пылали так, что на них можно было жарить яичницу.
— Мам, пожалуйста, — с трудом просидела, чувствуя, как за спиной Дмитрий едва заметно напрягся. — Не кричи так... люди же смотрят. Мы не в цирке.
Мама замолчала на полуслове, сделала несколько шумных выдохов, пытаясь усмирить свою праведную ярость, и поправила выбившуюся прядь. В этот момент к нам неспешно подошли трое полицейских, чей вид говорил о том, что они предпочли бы сейчас пить кофе, а не ловить «беглых» дочерей в спортзалах.
— Гражданка, — обратился один из них, поигрывая ключами. — Раз объект нашелся, нам всё равно нужно проехать в отделение. Процедура такая: аннулирование заявления, получение объяснений, подписание протокола. Сами понимаете, ложный вызов – дело серьезное.
Я открыла рот, чтобы выдать какую–нибудь юридическую тираду о том, что я совершеннолетняя и имею полное право тренироваться ночью, но полицейский пресек мою попытку коротким жестом.
— Поторопимся. Пройдемте к машине, на улице ждет экипаж. Не задерживайте следственные органы.
Мама, мгновенно сменив гнев на покорность перед законом, закивала как китайский болванчик. Она цепко схватила меня за руку и потащила к выходу.
Но через два шага резко затормозила. Так резко, что я чуть не врезалась в неё. Мама медленно, очень медленно обернулась и взглянула на него.
Секунда – и мир вокруг ринга перестал существовать, оставив только парализующий ужас.
Я видела, как её взгляд, всё ещё подёрнутый дымкой праведного гнева, медленно и цепко переползает на Дмитрия Дмитриевича.
«Только не это. Господи, только бы не сейчас».