Ставлю «неуд»

Впервые за всё время нашего «знакомства» мне стало по–настоящему неловко.
Три пары глаз были устремлены на меня – три безмолвных вопроса, три незримых обвинения. И я, охваченная паникой, начала судорожно придумывать план спасения, остановившись на самом первом попавшемся, ибо времени на размышления более не было.
— А я… я как раз выходила из квартиры, — голос дрогнул, и я поспешно указала на случайную дверь, — и вдруг вижу эту надпись! Ха‑ха… — нервный смешок вырвался сам собой. — И тут до меня дошло: это же дверь нашего уважаемого профессора! Ну, я и решила… стереть. Понимаете, если кто‑то однажды помог мне, значит, завтра настанет моя очередь протянуть руку другому.
Я принялась судорожно тереть надпись рукавом куртки – неуклюже, отчаянно, словно пыталась стереть не только буквы, но и собственное присутствие здесь. Движения были почти истеричными.
— А белый карандаш в руке – откуда? — тягучий голос брюнетки пронзил тишину. В её взгляде читалось немое предостережение: «Не стоит доверять незнакомцам». А особенно – мне.
Только тогда я осознала, что всё это время сжимала в пальцах белый карандаш.
— К сожалению, ужина сегодня не будет. Придется затеять генеральную уборку, — вмешался Профессор. Его голос звучал ровно, но я видела, чего ему это стоило: желваки на сжатых челюстях так и ходили, а ладони судорожно сжались в кулаки от невыносимой неловкости.
Его спутники, бросив на него взгляды, полные легкого разочарования из–за испорченного вечера, сухо попрощались и направились к выходу. Лишь блондинка медлила, одарив меня напоследок скептическим взором.
Когда за ними захлопнулись двери лифта, тишина сделалась оглушительной.
Оставшись наедине с Дмитрием Дмитриевичем, я ощутила, как меня захлестывает липкий страх.
Я поступила как сущий ребенок.
— Чудесное выступление. Когда закончишь топать ножками, дай знать – возможно, мы успеем обсудить это до того, как тебе пора будет на дневной сон. — Его голос полоснул по натянутым нервам острее любого лезвия.
«Дневной сон».
Он не просто отчитал меня – он превратил меня в капризное дитя.
Громкий щелчок замка его двери отозвался в моей груди глухим ударом. Мир сузился до этой деревянной преграды, разделявшей нас.
Я сглотнула вязкий ком стыда, который, казалось, имел вкус полыни и поражения.
— Дмитрий Дмитриевич, я действительно поступила очень некрасиво... — мой голос надломился, слова выходили рваными.
Я прижала ладонь к гладкой поверхности двери, надеясь почувствовать хоть каплю тепла, но дерево оставалось безмолвным и холодным, как и человек за ним.
— Мои ключи от дома... они находятся у вас, поэтому я прошу отдать мне их. Меньше чем через полчаса я должна быть в Артицее! — крик сорвался с губ прежде, чем я успела его обуздать.
Паника взяла верх.
Я тут же прикусила язык, зажмурившись от собственной беспомощности. Мой лоб коснулся прохладной древесины, а пальцы, еще мгновение назад искавшие опоры, сжались в бессильный кулак.
— Дмитрий Дмитриевич... — шепот получился почти молящим, лишенным остатков гордости.
Внезапно сопротивление исчезло. Дверь поддалась так резко, что я едва не качнулась назад.
Его плечо небрежно касалось косяка, а взгляд пригвоздил меня к месту, заставляя сердце совершить болезненный кульбит.
Он стоял передо мной, словно оживший грех, сошедший с полотна порочного художника, решившего запечатлеть само искушение.
Угольно–черная ткань рубашки, мягкая и податливая, обманчиво нежно обрисовывала хищный разворот его плеч, а строгие брюки, перехваченные кожаным ремнем, подчеркивали опасную грацию узких бедер. Контраст был почти осязаемым: его кожа, тронутая глубоким бронзовым загаром, в густом полумраке коридора казалась источником приглушенного свечения.
Мой взгляд, против воли, метнулся к его волосам. Обычно безупречно уложенные, сейчас они хранили следы недавнего хаоса: две непокорные пряди дерзко выбились из общего строя и пали на лоб. Этот едва заметный беспорядок в его облике, эта крошечная трещина в броне перфекционизма лишала меня последней защиты.
Он больше не был просто профессором – он был мужчиной, чья дикая, необузданная мягкость пугала сильнее любого гнева.
Стерлись границы кабинетов, исчезли бесконечные списки зачетов и лекций, а наш взаимный антагонизм рухнул, превратившись в пыль.
Осталось лишь первобытное притяжение, пульсирующее в висках, и парализующее осознание того, насколько он, черт возьми, красив в своем высокомерном спокойствии.
— Действительно ли тебе стыдно за свое поведение?
Я не слышала слов.
Я была заворожена тем, как неумолимо время и власть изменили его. В этот миг я остро, до дрожи в кончиках пальцев, поняла: он не просто стал выше. Он окончательно, бесповоротно повзрослел, превратившись в ту силу, которой мне никогда не удастся противостоять.
— Да, мне действительно это нравится... — сорвалось с моих губ обволакивающим шепотом.
Эта мысль должна была остаться в плену моего сознания, но она предательски обрела плоть и голос.
— Что именно «нравится»? — его голос прозвучал низко, в нем сквозило недоумение, смешанное с опасным любопытством.
Я поспешно откашлялась, пытаясь вернуть себе крупицы самообладания, и буркнула, отводя взгляд:
— Неважно. Просто... вспомнила кое–что.
На мгновение наши глаза встретились, и я увидела в его зрачках вспышку сомнения. Он не поверил ни единому моему слову, я видела это по тонкой складке между его бровей, но он великодушно позволил мне сохранить остатки лица.
— Твои ключи у меня, — ровно произнес он.
Я заставила себя улыбнуться – энергично, почти беззаботно, вытягивая ладонь вперед.
— Тогда отдайте их, прошу! Мне жизненно необходимо быть в Артицее!
— Через порог вещи не передаются. Плохая примета, — вдруг изрек он, и в этом неожиданном суеверии послышалась почти ироничная издевка.
Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.
Смирив гордыню, я замерла, напоминая себе о необходимости соблюдать правила игры.
— Заходи, — приказал он, и это не было приглашением.
Я резко отступила на шаг, качнув головой.
— Н–нет. Я дала себе обещание, что ни за что не переступлю порог вашего дома, профессор. Ни за что.
Дмитрий Дмитриевич усмехнулся, но внезапно смешинка в его глазах погасла. Он замер, вглядываясь в мое лицо так пристально, будто видел меня впервые – или искал в моих чертах ответ на вопрос, который я боялась услышать.
Я застыла в ответ, не в силах разорвать этот невидимый аркан.
Миг – и пространство между нами схлопнулось. Он сделал несколько стремительных, хищных шагов, и его пальцы стальным кольцом сомкнулись на моем запястье. Рывок был настолько резким и властным, что я, не удержавшись, впечаталась в его грудь.
Воздух выбило из легких.
Чтобы не упасть, я инстинктивно вцепилась пальцами в его бок, чувствуя под тонкой тканью рубашки жар его тела и твердость напряженных мышц. И пока я стояла, оглушенная этой внезапной близостью, за моей спиной раздался роковой звук.
Щелчок.
Этот звук привел меня в чувство мгновенно, как ледяной душ.
Не проронив ни слова, я поспешно отстранилась, чувствуя, как по коже всё еще бегут искры от его прикосновения. Повернувшись к нему спиной, я лихорадочно вцепилась в дверную ручку. Еще вчера я распахивала двери с дерзкой резкостью, но теперь мои пальцы мелко дрожали, отказываясь повиноваться.
Страх испарился, оставив после себя странную, звенящую пустоту, которую тут же заполнил азарт – опасный, пьянящий, бьющий в голову, как выдержанное вино.
Я затаила дыхание, боясь даже шелохнуться.
Я не видела его, но кожей спины чувствовала магнетическое тепло его груди. Между нами оставались считанные сантиметры пространства, наэлектризованного до предела, сквозь которое сочилась его подавляющая аура.
От него пахло горьким шоколадом и поджаренным фундуком – густой, благородный аромат, который обволакивал, убаюкивал и в то же время вступал в яростный конфликт с моей памятью. В моем сознании этот уютный запах никак не вязался с образом того жестокого мальчишки, который когда–то каленым железом выжигал во мне уверенность, высмеивая за лишние килограммы и огненный, непокорный цвет волос.
— Нам нужно поговорить. О том, что было. Взгляни на меня, — его голос, низкий, бархатный, профессионально поставленный, вибрировал у самого моего затылка, заставляя волоски на шее встать дыбом.
— Поговорить? — я бросила этот вопрос через плечо, усердно возясь с верхним замком, лишь бы не оборачиваться и не встречаться с ним взглядом. — Я уже извинилась. И мне действительно стыдно за эту надпись.
— Перестань, — его голос прозвучал как приказ, но в нем проскользнуло нечто иное — что–то, отчего моя рука, дрожавшая на замке, замерла.
Его сильная ладонь с длинными пальцами, накрыла мою.
С кончиков пальцев по телу пробежал разряд, горячая волна, парализовавшая волю.
— Ты знаешь, я говорю совсем не об этом, — продолжил он, и я почувствовала, как прошлое, которое я так старательно хоронила, начало пробиваться наружу.
Резко развернувшись к нему лицом, я вырвала свои руки из его плена и вскинула подбородок. Я не хотела, не желала, даже не смела думать об убытках прошлого.
Я возвела стену, а он пытался ее разрушить.
— Ключи. Отдайте мне их, — потребовала я, стараясь придать голосу твердость, которую не чувствовала внутри.
Дмитрий Дмитриевич опустил взгляд, и сухая усмешка тронула лишь один уголок его губ, полная скрытого знания. Он двинулся, прижимая меня к двери.
Одна его рука прислонилась к стене рядом с моей головой, ограничивая пространство, а вторая коснулась воротника моей куртки, словно желая что–то поправить, или... просто коснуться.
— Я знаю, что тебя забирала полиция, —мои глаза расширились от шока. — Соседи не умеют держать язык за зубами. Вышел на улицу и увидел брелок с котом.
— Зачем Вы их забрали? — выдохнула я, хмурясь, пытаясь отвести взгляд от его лица, что было так близко.
Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на каждой веснушке.
Я знала, это было не просто созерцание. Он не считал их, он любовался. Наслаждался моим смятением.
Его темные, как горький шоколад, глаза, встретились с моими янтарными.
Я чувствовала, как его пальцы ловко и почти невесомо освобождают мои плечи от тяжести куртки, но я не шевелилась. Внутри меня бушевал пожар, выжигающий всё, кроме острой ненависти к этому человеку.
Но предательское сердце, бьющееся в горле, пело совсем иную мелодию. Это не было симпатией – упаси боже, – это был пугающий резонанс душ, когда два хаоса внезапно находят общий ритм.
— Я взял их не для того, чтобы держать тебя в заложниках, а чтобы у нас был повод выслушать друг друга. Без масок и без обид пятилетней давности, — его голос обтекал меня, словно шелк.
Мои губы невольно приоткрылись, ловя крохи кислорода, глаза расширились от немого возмущения.
Шок парализовал тело, пока ярость металась внутри, тщетно ища выход.
Как он смел? Как он смел говорить об этом так легко, словно наше прошлое – лишь слой пыли, который можно смахнуть одним небрежным выдохом?
А мне не хватало воздуха, чтобы просто сделать вдох.
— Мои обиды – это не повод для ваших лекций! — я с силой уперлась ладонями в его грудь, стремясь оттолкнуть, разрушить эту невыносимую близость. Но под тонким хлопком рубашки я почувствовала не плоть, а гранитную твердость его решимости.
— Пять минут, — отчеканил он. В глубине его зрачков вспыхнул тот же темный, опасный азарт, что лихорадил мою кровь. Его рука, соскальзывая с плеча, намеренно медленно стянула рукав куртки. — Пять минут правды, Василиса, и я сам открою перед тобой этот лабиринт.
Я замерла.
Впервые за долгие годы мне не хотелось бежать. Мне хотелось победить.
Мы ни на секунду не прерывали зрительного контакта. Дмитрий Дмитриевич осторожно, почти бережно доснял с меня куртку и повесил её на крючок, не отводя от меня пронзительного взгляда. Моя ладонь, всё еще покоившаяся на его груди, уловила ровный, размеренный ритм.
Неужели его сердце всё еще бьется? Неужели оно не истлело, не превратилось в камень за все эти годы моего отсутствия?
Наши сердца такие разные, но разбились они с одинаково оглушительным звуком. Только ваши осколки, профессор, вошли в меня глубже, чем в Вас.