Глава 7
Я сидела на жестком стуле, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к коллекционному планшету.
А всё из–за нелепой случайности: связка ключей, скользнувшая из моих замерзших пальцев в сугроб, обернулась для бдительных старушек «подозрительными действиями», а для патрульного – неоспоримой уликой.
Полицейский оперся руками о стол, нависая надо мной.
— Ну что, Василиса? Будем играть в молчанку или честно скажем, какой сорт травы искали в сугробе? — его голос звучал по–будничному устало.
— Я искала ключи, уронив их. Там брелок с котом…
— С котом, значит? — усмехнулся он. — Все вы ищете «котов», а находите вещества. Рыть снег голыми руками просто так никто не станет.
В этот момент тишину кабинета вспорол надрывный звон служебного телефона.
Офицер медленно снял трубку.
Я замерла, вслушиваясь в невнятный гул на другом конце провода, ловя каждое изменение в выражении его лица.
— Да. Проверили? — коротко бросил он. Пауза затянулась. — Точно? Никаких свертков? Чисто?
Он бросил быстрый, уже менее уверенный взгляд на меня.
— Понял. А ключи? — он нахмурился. — Как нет? Совсем?
Полицейский положил трубку и медленно потер переносицу.
— Травы там нет. Снег перекопали – чисто, никакой закладки, — нехотя признал он. Но голос его стал жестким. — Но и ключей ваших там тоже нет. Пусто.
— Как это – нет?! — я вскочила, чувствуя, как внутри всё леденеет от ужаса. — Я же точно знаю, где они упали! Кто мог их взять? Кто там был?!
— Кто угодно, — безучастно пожал он плечами. — Прохожие, те же бабушки, собаки утащили. Сейчас темень, метель. Искать будем завтра.
В участок неожиданно влетела моя мама.
Её лицо было бледным, дыхание – прерывистым.
— Василиса! Господи, ты в своем уме?! — она бросилась ко мне, мечась между ужасом и гневом. — Мне звонят, говорят, ты в полиции! Что ты натворила? Во что ты ввязалась?!
— Мам, я ничего не делала… — я закрыла лицо руками, чувствуя усталость.
— Она действительно ни в чем не виновата, — твердо прервал нас полицейский, поднимаясь со стула. Его голос смягчился. — Бдительные граждане ошиблись, а мы… перестраховались. Простите.
Полицейский пальцем указал на выход.
— На улице метель, — добавил он, потирая переносицу. — Патруль подбросит вас до дома.
В салоне патрульной машины пахло бензином и зимней свежестью. Город за окном проплывал мимо размытыми пятнами огней.
Мама, немного успокоившись, взяла меня за руку.
— Ты из–за этого проекта так задержалась? — тихо спросила она, поглаживая мои пальцы. — Я ждала тебя два часа. Почему ты рассказывала его так долго?
— Просто проект получился очень длинным, мам, — ответила я, прикрывая глаза. — Намного длиннее, чем я рассчитывала...
* * *
Едва переступив порог и окунувшись в обволакивающее тепло дома, я в какой–то лихорадочной спешке принялась сбрасывать озябшую одежду.
— Да, Марта, да! Нашла? Какое облегчение... — мама замерла у зеркала, ловя свое отражение, одновременно снимая с себя варежки. — Психолог с такой практикой? Это именно то, что мне нужно.
Обернувшись, я одарила маму скептическим прищуриванием, за которым скрывалась глубокая печаль.
Неужели она снова доверит наши деньги психологам, тщетно надеясь купить то, что не подвластно золоту?
— Ох... — выдохнула мама. — Это сейчас совсем некстати. Да, я понимаю, квалификация... Но нет. Спасибо тебе огромное. Я наберу позже.
— Мам, — я подошла к ней ближе, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Ты всё еще их ищешь? Опять этих психологов?
Она подняла на меня глаза, полные какой–то лихорадочной решимости.
— Ищу. Мне нужно найти кого–то действительно стоящего.
Гнев, как полынь, поднялся в груди.
Опять. Все деньги, каждая копейка, что попадает в дом, утекает в карманы людей, которые обещают «исцелить» её от прошлого.
— Зачем, мама? — я сделала шаг к ней, почти умоляя. — Посмотри на меня! Я справилась. Это всё в прошлом. Я давно дышу полной грудью, я переросла это. Если я смогла, значит, и ты смогла. Хватит тратить жизнь на оплату чужих советов.
Мама вдруг отшатнулась, и её лицо исказилось такой невыносимой болью, будто я ударила её по открытой ране.
— А вдруг я не справилась? — прошептала она, и её голос сорвался на крик. — А вдруг это навсегда осталось во мне? Я всё еще вижу тебя ту – измученную, на грани... Ведь была так глупа, считая, что тебя тяготят лишь экзамены.
Я сглотнула вязкую горечь воспоминаний. Тогда, в свои шестнадцать, я считала её равнодушие предательством, не понимая, как можно не замечать очевидного: клочья волос на подушке, пустую тарелку и тихий ужас в запертой комнате, где я пыталась «исправить» себя, туго перетягивая тело скотчем, надеясь скрыть мнимое уродство?
С годами юношеский максимализм сменился тихим пониманием. Мама не была идеальной героиней романа; она была женщиной, чьи плечи порой сгибались под тяжестью собственной жизни.
Её любовь была искренней, но иногда её не хватало, чтобы заслонить меня от мира.
Узнав правду, она проявила ту неистовую силу, которую я так ждала. Казалось, она готова была предать анафеме весь город, прежде чем сорвать нас с места и увезти в неизвестность Екатеринбурга.
Там, среди чужих улиц, начался наш долгий путь исцеления.
Моя травма стала её отправной точкой, и с тех пор поиски душевного покоя превратились для неё в некое подобие религии.
В её сознании всё еще бушевал пожар моих старых ран, заставляя её искать спасения у чужих людей, но моё сердце уже обрело покой. Оно затянуло ту пустую нишу, которую она теперь так яростно пыталась вскрыть. Но мама лишь отмахнулась – коротким, резким жестом, – и скрылась за дверью своей комнаты.
Я последовала её примеру.
Рухнув на кровать, я глядела в безмолвную белизну потолка. В этот миг мне полагалось бы терзаться мыслями о матери, искать слова, чтобы вразумить её, но вместо этого я медленно подняла руку. Мои пальцы коснулись запястья – именно там, где его хватка была особенно властной, когда он притянул меня к себе, пригвоздив к столу.
Разум помутился от этого воспоминания.
Я прижала ладонь к пылающему лбу, чувствуя, как лицо заливает густая краска, а брови невольно сдвигаются к переносице.
Какое право он имеет решать, чьи губы коснутся моего лица? Если я захочу – я брошусь в объятия любого, позволю целовать себя кому угодно! Что он сделает тогда? Неужели будет одержимо стирать влажной салфеткой каждый след чужого прикосновения с моей кожи?
От этой нелепой и пугающей мысли я поморщилась, ощутив подступившую к горлу дурноту.
Спрятавшись в мягкий кокон одеяла, я закуталась с головой, пытаясь унять нестройный бег мыслей.
Спустя вечность я решилась чуть опустить край тяжелой ткани.
Из окна на меня смотрели те же звезды – холодные, вечные свидетели моего смятения.
«Интересно, — промелькнуло в голове, — он ведь видит их так же, как и я? Прямо сейчас...»
* * *
Морозное утро кололо лицо тысячами ледяных игл. Я неслась по хрустящему снегу, чувствуя, как легкие обжигает холодный воздух.
Университетская практика по биологии не прощала опозданий, и страх перед строгим куратором гнал меня вперед быстрее ветра.
— Подождите! Пожалуйста, стойте!
К моему несказанному облегчению, тяжелая махина автобуса замерла. Я запрыгнула в салон, выдохнув сбивчивое «спасибо» водителю, и огляделась. Пустота. Лишь четыре случайных пассажира.
Я упала на свободное сиденье у окна, чувствуя, как сердце чечеткой бьется о ребра. Чтобы утихомирить этот бешеный ритм, я прислонилась горячим виском к ледяному, покрытому инеем стеклу.
Холод приятно отрезвлял.
Закрыв глаза всего на мгновение, я попыталась собраться с мыслями, а когда разомкнула веки, мир вокруг словно замер. Прямо за окном, в соседнем ряду машин, стоял до боли знакомый автомобиль.
А за рулем, сохраняя невозмутимое спокойствие, сидел он – Дмитрий Дмитриевич.
Мой личный кошмар в стенах университета, профессор психологии, чье самодовольство я ненавидела каждой клеточкой души.
Я резко отвернулась, надеясь остаться незамеченной, но затылком почувствовала его тяжелый, пронзительный взгляд.
Это было физически невыносимо.
Словно ведомая невидимой нитью, я медленно, вопреки здравому смыслу, снова повернула голову.
Автобус замер на светофоре.
Дмитрий Дмитриевич, не отрывая от меня глаз, медленно поднял руку. Между его длинных пальцев нагло поблескивала связка ключей с моим нелепым брелоком–котом. Те самые ключи, что я потеряла вчера. Те самые, которые, по всем правилам логики, должен был найти патрульный полицейский, а никак не этот заносчивый ледокол.
Он слегка встряхнул их, и я почти услышала их издевательский звон через два слоя стекла.
Внутри меня вспыхнуло яростное пламя. Утро окончательно превратилось в катастрофу.
Злость душила: теперь мне предстояло не просто выживать на парах, а выстраивать унизительную стратегию – как подойти к нему? Как потребовать свое, не угодив в расставленные им психологические ловушки? От этого человека можно было ждать чего угодно, и осознание собственной беззащитности перед его следующей выходкой заставляло мои пальцы сжиматься в кулаки.
* * *
Драгоценные минуты таяли, превращаясь в прах. Расписание диктовало свои условия: в сетке лекций и практик для меня не было ни единого просвета, чтобы отыскать Дмитрия Дмитриевича.
Я пыталась уловить его присутствие в коротких перерывах между парами, но всё тщетно.
Мир словно сговорился против меня.
То Ярослава, не ведающая о буре в моей душе, настойчиво требовала обещанный портрет, а я лишь отрешенно кивала, боясь выдать своё нетерпение. То серая пыль учебников и бесконечная подготовка к экзаменам сковывали меня по рукам и ногам.
Не выдержав этого томительного ожидания, я решилась на «побег».
Посреди занятия по ОБЗР, когда монотонный голос стал невыносим, я покинула аудиторию.
Сердце колотилось в такт моим шагам, пока я бежала к заветной двери его кабинета.
Но надежда разбилась о холодную сталь замка. Заперто.
Случайная встреча в коридоре с Ольгой Владимировной стала последней надеждой.
— Он уехал еще полчаса назад, — бросила она, мельком взглянув в окно на пустеющий двор.
— Как... как уехал? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Разве у него не должна быть еще пара?
Ольга Владимировна посмотрела на меня с легким удивлением:
— Василис, он преподает лишь избранные дисциплины. Ты правда думала, что он будет сидеть здесь до заката?
Смущенно улыбнувшись, я прошептала слова благодарности Ольге Владимировне. Стоило мне пройти мимо нее, как улыбка тут же сползла с лица, а губы сжались в напряженную нить.
Приняв импульсивное решение пропустить последнюю пару, я покинула стены университета и вызвала такси.
Конечно, можно было бы попытать счастья завтра, но в памяти всплыла досадная деталь: мама уехала на «Кудыкину гору» – искать там просветление под чутким руководством психологов, прихватив с собой единственный комплект основных ключей.
Мои же запасные ключи... они были.
А теперь – всплыли, да прямо в цепкие руки Дмитрия Дмитриевича.
Мне жизненно необходимо попасть в свой дом. Хотя сейчас я и направляюсь прямиком в его квартиру, я дала себе клятву: больше за порог его жилища – ни–ко–гда.
Пятнадцать минут в пути, и вот я снова перед этим длинным, стеклянным пентхаусом.
Зашла внутрь, чудом избежав столкновения со стеклянной дверью, и встретилась взглядом с той самой девушкой с ресепшена, с которой вчера я была не слишком любезна. Она одарила меня дежурной улыбкой.
В ответ я лишь криво усмехнулась уголком губ и шагнула в спасительную кабину лифта.
Почему–то меня охватило нестерпимое волнение. Я нервничала так сильно, что искусала всю внутреннюю сторону щеки.
Достигнув нужного этажа, я замерла у двери и дважды нетерпеливо постучала.
Внутренности мои сжимались от ожидания, но из–за двери не доносилось ни звука, ни шороха.
Лишь гнетущая тишина.
Я постучала снова. Затем еще раз – сильнее, отчаяннее. И наконец, не совладав с собой, пнула дверь ногой. Сдержаться было выше моих сил, да и желание выпустить пар было слишком велико.
— Вы там что, с бодуна, что ли?! — выкрикнула я, дважды ударив кулаком по дереву. И тут меня осенило: он спит. Крепким, беспробудным сном.
Именно в этот миг, в глубине моего раздражения, зародилась дерзкая идея. Я расстегнула сумку, достала белый карандаш и решила оставить на темной двери милый, самый невинный и прелестный автограф. Улыбка расплылась на моем лице, едва я вывела первую букву: «П».
С каждой последующей буквой я едва сдерживала смех. Кому–то это могло показаться глупым, но для меня это было квинтэссенцией момента.
— Про–фур–сет, — прочитала я с торжествующей ухмылкой и вдруг почувствовала вибрацию телефона в руке. Звонила Ульяна.
Не успев даже поздороваться, я была атакована ее шквалом просьб.
Я опешила. Буквально.
— В смысле взять с собой фартук и кисть?
— Ну, я просто забыла их, а мне надо маме в магазине помочь, — послышался запыхавшийся голос Ульяны. Кажется, она действительно работала. Теперь я поняла причину ее странной просьбы.
В этот момент тишину коридора нарушил знакомый гул – лифт пришел в движение. Кто–то поднимался.
— Я не понимаю... О чём ты? — переспросила я.
— Ну ты чего? Снова Иваныч свалил на тебя все университетские заботы? — печально улыбнулась Ульяна. — Через полчаса у нас колористика. Евдокия заранее предупреждала: будет учить работать с «рассеянным светом», «контровым светом» и сложными рефлексами. Пригрозила, чтобы никто не опаздывал – и все пришли.
Я громко ахнула, прижала ладонь к губам и на мгновение потерялась в растерянном взгляде: как будто сейчас прямо за моей спиной стояла Евдокия Августовская, со строгим, почти церемониальным лицом и тонкой деревянной линейкой в руках – той самой линейкой, по которой она с самокритичностью, будто отмеряя каждую оплошность, тихо постукивала по своей ладони.
— Да… Точно, — едва сдерживая волнение, прошептала я.
— Ты ведь не забыла, правда? — в голосе подруги звенела тревога. — Если она застанет меня даже без кисточки в руках, прощай, моё свободное время! Придётся до ночи драить кабинет! — Она нервно рассмеялась, и я, подхватив её тон, издала наигранный смешок, после чего вежливо завершила разговор.
«Куда же теперь?» — мысленно вопрошала я, в отчаянии глядя на запертую дверь. Профессор, судя по всему, погрузился в сон, а ключи от моей квартирки были только у него.
С досадой ударив кулаком по твёрдой поверхности, я уже готова была опустить руки, как вдруг за спиной с тихим шелестом распахнулись двери лифта.
В голове мгновенно созрел план: покинуть пентхаус, отправиться к маме – пусть даже дорога займёт немало времени – и взять у неё основные ключи. Я уже повернулась, чтобы шагнуть к лифту, но внезапно застыла, превратившись в безмолвную тень.
В коридоре стоял профессор – строгий, собранный, в безупречном чёрном костюме. Рядом с ним – другой мужчина: высокий, худощавый, с холодной, почти надменной осанкой. А возле него, доверчиво прижавшись, стояла блондинка, нежно сжимая его руку.
Они вышли втроем.
Дмитрий Дмитриевич замешкался, покинул помещение последним; его лицо застыло в каменной маске шока от открывшейся его взору картины.
— Дима, что это значит? — ледяным тоном вопросила девица с волосами цвета платины.
— Ого! — тощий мужчина невольно вскрикнул от удивления, узрев надпись на двери. Затем его лицо растянулось в усмешке, но, поймав испепеляющий взгляд Дмитрия Дмитриевича, он судорожно кашлянул, давя в себе смех.
Я подняла глаза на профессора – и в тот миг меня накрыло волной невыносимого стыда.