Ставлю «неуд»

Дмитрий подавился вперед, сложив локти на полированную поверхность стола. Его пальцы, переплетенные в замок, замерли, создавая маску неподвижного внимания.
Он слушал доклад о психологических аспектах стресса, но слова проплывали мимо, вытесняемые образом самой докладчицы.
Василисы.
Он помнил её другой: нескладным, пухлым подростком с вечно раздражающим голосом. Он упивался её слезами, ломая волю девочки своей холодной академической жестокостью.
Теперь же на него смотрела взрослая девушка. Худощавая, почти хрупкая, но в этой худобе чувствовалась стальная жила. Огненно–рыжие волосы, когда–то бывшие её проклятием, теперь ярким нимбом обрамляли лицо, подчеркивая необычайную глубину янтарных глаз.
Она говорила уверенно, её голос звучал ровно и четко, когда она разбирала механизмы преодоления травмы и стрессоустойчивости.
Профессор всматривался в её черты, пытаясь найти хоть тень той боязливой плаксы, которую он так успешно унижал годы назад.
Но перед ним стояла личность, переросшая своего мучителя.
— Ну что, парни, какие оценки принесли за презентации? — я цедил слова так же лениво, как вишнёвый сок через трубочку, наслаждаясь терпким, почти кровавым вкусом на губах. Мой нарочито расслабленный взгляд блуждал по лицам.
— Твердая тройка! — Юра с паясничеством вскинул три пальца.
В этой комнате всё было пропитано притворством.
Всё, кроме тишины, исходящей от Рыжей. Она сидела, словно изваяние скорби: голова низко опущена, взгляд намертво прикован к полировке стола. Я видел, как её пухлые пальцы до белизны суставов впиваются в колени, скрытые клетчатой юбкой. Ткань натянулась на её пухлых бедрах, и я ощутил укол брезгливого раздражения.
Наблюдать за ней было тяжело.
— У меня едва дотянуло до четверки… — Михалыч картинно повел плечами, изображая вселенскую скорбь, прочерчивая пальцами по щекам воображаемые дорожки слез.
— А ты, Димон? Чем похвастаешься? — Юра, развалившись прямо на столе, вгрызся в бутерброд, глядя на меня с ленивым интересом.
Мы были одни в школьной столовой, которую я превратил в наше личное убежище. Тяжелая связка ключей в моем кармане казалась трофеем – мне не составило труда убедить администрацию в своем внезапном рвении к учебе.
Сладкая ложь о «наверстывании упущенного».
— А я получил два–а–а, — намеренно растянул я гласную. Пальцы медленно, почти любовно, смяли пустой пакет из–под сока.
— Да ладно?! — Юра театрально прижал ладонь к груди, округлив глаза.
— Угу, — я прищурился, глядя в пустоту. — Кто–то оказался слишком смелым и втихую присвоил мою флешку. А ведь там были пятнадцать слайдов… плод моих бессонных трудов.
— О–ох... кто подставляет Димона, тот подписывает себе смертный приговор! — Миша склонился к самому уху Василисы, его змеиный шёпот заставил её вздрогнуть. Она инстинктивно попыталась отстраниться, отодвигаясь на жалкий сантиметр.
Я наблюдал за этим спектаклем с кривой усмешкой, но под напускным весельем, кусалась настоящая ярость.
Резким, не глядя, движением я отправил пустой пакет сока в мусорное ведро и впился взглядом в Василису, едва заметным кивком давая знак Юре.
Тот расплылся в хищной улыбке.
Спрыгнув со стола с кошачьей грацией, он вырос у неё за спиной. Его ладони тяжелыми оковами легли ей на плечи, пальцы властно сжались, намертво пригвождая девушку к стулу, лишая малейшего шанса на бегство.
— Василиса... — я подался вперед, в моем голосе звучало фальшивое отчаяние. — Ты ведь знаешь, кто мог совершить со мной такую... чудовищную подлость?
Она не пошевелилась. Лишь сильнее вжала подбородок в складки шеи, словно пытаясь раствориться в собственной неповоротливости.
— Молчание. Раздражает. Димона. Ты. Безмозглая. Туша, — Михалыч выбивал каждое слово, ритмично тыча пальцем ей в висок.
Этот издевательский ритм стал последней каплей. Наконец, её плотно сжатые губы дрогнули, и она заговорила:
— Не знаю… ничего не знаю! — её хриплый голос сорвался на дрожащий крик. Но голова её по–прежнему была опущена, скрывая самое ценное.
А жаль.
Мне отчаянно хотелось увидеть её глаза – эти необыкновенные, дикие глаза цвета шафрана и осеннего пламени.
Они принадлежали только мне, и никому другому. Никому.
Поэтому я метнул взгляд в сторону «Гоголя и Моголя», безмолвно приказывая им исчезнуть из столовой.
Лишь когда шаги затихли за дверью, я позволил себе расслабиться, и на губах расцвела медленная улыбка.
— Рыжая, посмотри на меня, — произнес я мягко. Под столом левая нога нервно затряслась в лихорадочном нетерпении. — Или мне придется сделать это силой.
Василиса медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление гравитации или самой жизни, подняла голову.
И тогда в меня впились её глаза – два омута, в которых застыла бездонная глубина.
Я ненавидел её.
Ненавидел за то, что у такого «неправильного», грузного существа могут быть такие запредельно правильные глаза. И еще больше я ненавидел себя за то, что был готов смотреть в эту бездну вечно, тонуть в ней без права на спасение.
— Дальше идёт следующий подпункт… — Василиса замялась, собираясь рассказать следующую информацию.
— Достаточно, — выдох его сорвался с губ коротким приказом.
Дмитрий резким движением захлопнул ноутбук. Свет проектора погас, и на стене воцарилась мертвенная пустота. Причиной этой внезапной тишины были они – следующие три слайда.
Тема, которую он не позволил бы ей озвучить: «Буллинг».
Слово, которое жгло ему глаза.
— Что значит – достаточно? — в её голосе прорезалось возмущение. — Там осталось еще несколько страниц!
— Я услышал всё, что мне было нужно, — он выдернул флешку из порта, словно обрывая последнюю связь, и медленно поднялся со стула. Его тень накрыла её. — Рассказано безупречно. Уверенно, без единой заминки.
— Я не спала ночами… — её голос дрогнул. — Пятнадцать слайдов кропотливого труда, чтобы Вы оборвали меня на девятом?!
Дмитрий кожей чувствовал её гнев, он видел, как раздуваются её ноздри, но отступить не мог.
Он подошел вплотную, чувствуя её тепло, и властно вложил флешку в её ладонь. Свободной рукой он взял влажную салфетку. Движения его были пугающе спокойными.
Он коснулся её лба – того самого места, которого посмели коснуться чужие губы, оскверненные холодным металлом пирсинга.
Дмитрий стирал этот невидимый след с такой яростью, словно хотел содрать кожу. Внутри него бушевал пожар: он едва сдерживался, чтобы не затащить её под ледяную воду и не смыть с неё запах того парня, чью дерзость она так и не сумела осознать полчаса назад у его панорамного окна.
Господи, как он сдерживался, чтобы не сорваться на неё еще в лифте, в этой тесной, замкнутой коробке. Его держали не только холодная ярость и неприятное, ноющее ощущение в сердце от чужого прикосновения, но и её аромат.
Душистый, дразнящий шлейф ликерной вишни с искристой ноткой шампанского, заполнявший собой всё пространство.
— Что Вы делаете? — она резко отдернула его руку и коснулась своего лба. В этот момент она замерла, её глаза расширились от внезапного осознания.
«Наконец–то до неё дошло, что для меня этот поцелуй был личным оскорблением».
Смущенная, с легким оттенком раздражения, она молча попыталась проскользнуть мимо него, но стальная хватка Димы сомкнулась на её хрупком запястье.
— Уже уходишь? — в его голосе прозвучала опасная недосказанность.
— Конечно. Уже поздно. Нет никакого смысла здесь оставаться, — Василиса рванулась, пытаясь высвободить руку из захвата Профессора. Но он был быстрее, сильнее. Одним движением он притянул её к себе, разворачивая спиной к столу и властно прижимая к полированной поверхности.
— Эй! — её протест был слабым, но яростным.
— А если смысл есть? — его слова прозвучали почти как обещание.
Василиса резко прекратила свои бесполезные попытки освободиться. Медленно, преодолевая страх и притяжение, она подняла голову.
Её карнеоловые глаза – глубокого рыжевато–красного цвета, напоминающие полудрагоценный камень, мерцающий в лучах заходящего солнца – встретились с его взглядом. — Смысл... чтобы остаться здесь.
— Нет, — Василиса внезапно подалась вперед, её движение было стремительно–неожиданным. Хватка на её запястье ослабла на долю секунды, и она воспользовалась этим шансом. Коснувшись его плеча ладонью, она резко оттолкнула его от себя. — Да за кого Вы вообще меня принимаете?!
Дмитрий, пораженный её дерзостью, отпрянул и прислонился к холодному углу стены. Он молча, с тлеющей внутри усмешкой, наблюдал, как она, пылая от негодования, хватает свою куртку.
— Думаете, раз Вы решили, что я одна из тех студенток, готовых на всё ради зачета, то Вы зря потратили мое и свое время.
Волков едва сдержал смешок.
Ее слова, полные надменной гордости, звучали так нелепо и так по–василисиному.
— Ты действительно подумала обо мне в таком ключе… — проговорил он, подавляя желание рассмеяться. — Слушай, тебе не надоело обращаться ко мне на «Вы»?
Он склонил голову набок, с любопытством разглядывая её раскрасневшееся лицо. Это «Вы» раздражало его до глубины души, доводило до крайности.
Василиса, которую он знал лучше, чем она сама себя, делала вид, что он для нее всего лишь Профессор – фигура в формальной мантии, а не тот, кто видел её слезы, кто ломал её волю когда–то, и кто теперь хотел сломать её гордость.
— Вы мне никто, чтобы я переходила с Вами на «ты», — бросила Василиса.
Она резко развернулась, пальцы в панике запутались в сложном замке, но через секунду дверь всё же поддалась, с грохотом отсекая её от него.
В тишине квартиры этот звук еще долго вибрировал в воздухе. Но его губы тронула тень удовлетворенной улыбки.
Ярость утихла, сменившись странным умиротворением: всё пространство его дома теперь было насквозь пропитано её ароматом – терпкой вишней, которая, казалось, въедалась в саму кожу стен.
Она ведь даже не рискнула сегодня зайти в университет, свято веря в то, что здание заминировано.
Дмитрий усмехнулся, вспоминая, как легко один его звонок и нужные связи превратили обычный учебный день в хаос. Ложное сообщение о бомбе было лишь изящным ходом в его партии...
— И тебе спокойной ночи, моя Василиса.
... Всё это было ради одного: чтобы она оказалась здесь. В его стенах. В его власти. И пусть сейчас она бежит, он знал – наступит момент, когда она сама начнет жаждать каждого его взгляда.
«Бежишь от неформальности, Василиса? Тщетно. Мы начнем всё заново, с чистого листа. Но отныне на этом листе не будет ни единого свободного места, которое не принадлежало бы мне».

                                   * * *

Ворвавшись в тесную кабину лифта, я принялась остервенело, до боли в подушечках пальцев, терзать кнопку первого этажа. Двери, словно издеваясь, смыкались вечность, но когда они наконец отрезали меня от этого проклятого этажа, я взглянула на своё отражение в зеркальной панели.
Боже, на кого я была похожа?
Куртка надета впопыхах, кособоко; шнурки кроссовок безжизненными змеями тянулись по полу, а пряди волос безнадежно запутались в стальных зубьях молнии, больно стягивая кожу головы.
Не выдержав, я наотмашь пнула металлическую стенку лифта. Гулкий звук удара заполнил пространство.
Пусть все они подавятся своей вежливостью и своими правилами!
— Открывайтесь же, ну! — прохрипела я, обращаясь к дверям, и задрожала от бессильного отчаяния, переступая с ноги на ногу. Слезы уже жгли глаза, подступая к самому краю, грозя смыть остатки самообладания.
Когда створки наконец разъехались, я вылетела в холл, чеканя каждый шаг. Моя походка была тяжелой, подошвы буквально вбивали гнев в дорогой кафель.
— До свидания! Будем рады видеть вас снова! — долетел в спину приторно–любезный голос администратора с ресепшена.
— Не будете! — выплюнула я, не оборачиваясь.
Я неслась вперед, ослепленная собственным бешенством, и совершенно забыла, что впереди не гостеприимный проем, а тяжелая стеклянная вертушка. Глухой удар лбом о холодную поверхность отозвался звоном в ушах.
Зарычав от унижения, я занесла ногу, чтобы разнести это проклятое стекло в щепки, но в последний момент замерла. Дрожа всем телом, я сделала глубокий вдох, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, и силой заставила себя шагнуть в открывшуюся пустоту зимней ночи.
Смысл... остаться здесь.
Я, объятая чистым, дистиллированным раздражением, изо всех сил пнула сугроб. Белая пыль взметнулась фонтаном, но не принесла облегчения.
... Тебе не надоело обращаться ко мне на "Вы"?
Я схватилась за голову, спутанными пальцами взъерошила волосы, оттягивая их, пытаясь физической болью заглушить душевную. Снова удар ногой в снежное крошево, снова попытка глубоко вдохнуть стылый воздух, но грудь словно сковало льдом. Не помогло.
— Надоело! Всё надоело! — мой крик улетал в бездонное серое небо. Я не замечала прохожих, их любопытных взглядов. — И ТЫ мне надоел, и ТВОЕ присутствие!
С каждым словом я обрушивала всю свою ярость на невинный снег, топтала его, фантазируя, что под подошвой моих ботинок искажается ненавистное мне лицо.
Внезапно куртка стала невыносимо тесной и сковывающей. Я сорвала её с себя и бросила на снег.
Мгновенное ощущение свободы.
Холод не имел надо мной власти. Ни на долю секунды я не почувствовала ледяного дыхания ветра.
Я медленно закрыла глаза, погружаясь в свой внутренний хаос...
— Девушка, вам помочь?
— Может, скорую вызвать?
Я резко распахнула глаза, в которых, казалось, пылал огонь.
— Уйдите! — выпалила я. — Я бешеная, психованная девушка! Себе лучше помогите!
Подняв свою куртку с земли, я резко встряхнула её, отряхивая налипший снег, и надела обратно. Засунув руки в глубокие карманы, я ссутулилась, и побрела прочь. Уходила я под пристальным, осуждающим взглядом старушек, что–то шептавших себе под нос и торопливо крестившихся мне вслед.
— И почему же я вдруг позволила ему так свободно разговаривать со мной? Позволила прикоснуться к своему лбу? Позволила себе поднять взгляд, когда он внезапно притянул меня к себе, прижав к столу? — каждое вопросительное предложение отдавалось жгучим стыдом. Я судорожно сжимала волосы на затылке, пытаясь вырвать из памяти эти мгновения.
В отчаянии я закрыла лицо ладонями и затряслась в беззвучном плаче.
Слёз не было, была лишь сухая боль.
Вспомнив, что я роняла куртку, сразу же, автоматически, второпях, я сунула руку в карман, и вот – из–за спешки связка ключей канула в сугроб под ближайшим деревом.
— Вот чёрт! — я цокнула языком и без раздумий опустилась на колени. Снег обжег ладони, его жесткие иглы хлестнули по пальцам. Я лихорадочно шарила рукой в ледяной пустоте и вдруг тишину разрезал стальной голос:
— Гражданка, руки на виду! Медленно встаем и оборачиваемся.
Я резко повернула голову и зажмурилась от нестерпимо яркого света фонаря. Передо мной, возвышаясь темной скалой, стоял полицейский.
— Я... я ключи ищу!
— Ключи? — в его интонации отчетливо проступила усмешка. — В одиннадцать часов ночи, в самом сердце сугроба под елью? Весьма оригинально. А ну–ка, гражданка, выбирайтесь из кустов. Сейчас посмотрим, что за «ключи» вы там так старательно закладывали.
— Вы не понимаете! Я правда их уронила! — я в отчаянии протянула к нему раскрытые ладони, израненные морозом и колючей хвоей. Но он даже не взглянул, лишь жестко перехватил мой локоть.
— В отделении расскажете про свои потери. Пройдемте к машине.
Он вел меня, словно преступницу, к патрульному автомобилю, чьи мигалки превращали мирный заснеженный двор в декорации к кошмару, окрашивая сугробы в тревожные всполохи алого и синего.
И там, у самого входа в пентхаус сидели бабушки, сгрудились в плотную серую массу, кутаясь в платки.
— Ишь, попалась, голубушка! — проскрежетал голос первой бабушки, похожий на звук ржавой пилы.
— Видали? — зашептали они в унисон, кивая друг другу с каким–то жутким торжеством. — Мы же предупреждали – бешеная она, не в себе!
В памяти вспыхнул момент моего недавнего срыва, в ответ на их вечное шипение.
«Уйдите! Я бешеная, психованная девушка! Себе лучше помогите!»
— Вот она, ваша «сумасшедшая», — горько бросила я им, когда полицейский открыл передо мной тяжелую дверь. — Теперь вы довольны?
— А как же, — прошамкала вторая старуха, лицемерно прижимая руку к груди. — Мы порядок блюдем. Ты ж сама, девка, призналась, что рассудком тронулась. А такие, как ты, под елками только отраву и прячут.
Полицейский на мгновение замер, взглянув на меня с коротким сомнением, но затем сухо захлопнул дверь.
Я прижалась лбом к ледяному, непроницаемому стеклу, глядя, как медленно удаляются несколько фигур, сидящие на лавочке.
Снег продолжал падать, заметая мои следы под елью, где в ледяном плену остались лежать ключи от дома, в который этой ночью мне уже не суждено будет войти.