Глава 11
Он шагнул ко мне, и я отпрянула назад, случайно задев ладонью россыпь акварельных маркеров.
— Не приближайся! — голос мой дрожал, выдавая с головой всю палитру страха.
Миша замер, приподняв руки в примирительном жесте.
— Я стою, — в его голосе проскользнула насмешка. — Тебе бы тоже не мешало научиться тверже держаться на ногах. — Усмешка исказила его губы, и в тот же миг в моей памяти кое—что вспомнилось.
Ну давай, коровка, яви миру свои прелестные жировые складки!
— Как... как ты отыскал это место? Как нашел меня? — не дожидаясь ответа, я, задыхаясь от нахлынувших эмоций, приказала: — Уходи!
— Я не искал тебя... — он разразился смехом, окидывая взглядом скромный кабинет. — Просто случайной увидел.
Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, задерживаясь на каждом изгибе.
— А ты... изменилась, пышечка. Раньше тебя было видно за верст, а теперь приходится вглядываться.
Я ринулась к нему, ведомая желанием защитить свое пространство.
Не глядя в его лицо, я вцепилась в него, пытаясь вытолкнуть за порог, словно не человека, а оскверняющую это место тень.
— Эй, полегче!
— Вон! Я сказала — прочь! Посторонним здесь не место! — мой голос сорвался на крик.
Едва он оказался за порогом, я с грохотом захлопнула дверь, яростно провернув ключ в замке. За дверью рассыпался его издевательский смех, и я до боли сжала кулаки, пытаясь унять дрожь.
Рваное дыхание обжигало легкие.
— Зачем?.. Зачем ты явился? — мой шепот утонул в тишине кабинета.
Когда за дверью воцарилось пугающее безмолвие, я замерла.
Поборов брезгливость, я осторожно прижалась ухом к прохладному дереву двери, ловя хотя бы звук его шагов, но тишина была абсолютной.
Выдохнув, я отпрянула, коснувшись пылающего лба дрожащими пальцами — мысли путались.
Лихорадочно сорвав с себя фартук, я скомкала его и небрежно бросила в сумку. Пальцы не слушались, когда я натягивала куртку и судорожно, в несколько слоев, обматывала шею пушистым белым шарфом.
Щелкнул выключатель, погружая комнату в сумрак. Прежде чем выйти, я подошла к окну и, затаив дыхание, всмотрелась в вечернюю улицу. Пусто. Его нигде не было.
Дрожащей рукой я отперла замок, вышла и, мгновенно развернувшись, закрыла дверь на ключ.
Но стоило мне обернуться, как крик застрял в горле.
Этот ублюдок стоял прямо передо мной, преграждая путь.
— Что ты здесь забыл?! Разве ты не должен был уйти?!
Я искала глазами призрачную нить Ариадны, способную вывести меня из этого мрачного места, того, кто мягко взял бы за руку, увел подальше от теней прошлого и подарил надежду, сказав, что всё будет в порядке.
— Уйти? Пф! — он весело фыркнул, и этот звук полоснул меня по нервам. Миша начал медленно обходить меня и я тут же отшатнулась, увеличивая дистанцию. — Я здесь лишь для того, чтобы увидеть, научилась ли ты хоть чему—то, кроме этого панического ужаса в глазах, когда я оказываюсь слишком близко.
Стиснув зубы, я нахмурилась и, выхватив телефон, быстрым шагом направилась прочь, пытаясь вызвать такси. Но этот выродок одним ловким движением лишил меня последней связи, вырвав мобильный из рук.
— Пять лет, крошка... а ты всё так же предсказуема в своей «ненависти». Это даже трогательно, — он склонил голову, глядя на меня с приторной нежностью, от которой тошнило. — Неужели я до сих пор занимаю столько места в твоей голове?
— Ты преувеличиваешь свои масштабы, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. — Боюсь, там уже давно сменился арендатор, и для тебя не осталось даже пыльного угла!
Не давая ему опомниться, я нанесла безжалостный удар по самому больному месту. Пока он сгибался от боли, я выхватила телефон из его ослабевших пальцев и бросилась бежать.
Преодолев три дома, я нырнула в темную нишу за углом и замерла, жадно хватая ртом холодный воздух.
Осторожно выйдя из своего укрытия, не обнаружив преследователя, я бессильно опустилась на лавочку.
Дрожь не унималась.
Он может появиться снова — завтра, через час или прямо сейчас, стоит мне лишь прикрыть глаза.
Я плотнее натянула капюшон, пытаясь спрятаться от самой себя.
Знает ли Дмитрий Дмитриевич, что в этот город вернулся его друг? Или теперь уже бывший друг? Впрочем, какая разница...
Страшная догадка обожгла изнутри: неужели это его рук дело? Неужели он специально призвал его, чтобы вскрыть старые раны и причинить мне двойную боль? Или же он сам пребывает в блаженном неведении?
— Боже... неужели это и есть твой подарок мне к Новому году? — я подняла глаза к равнодушному небу и горько усмехнулась. Снежинки таяли на моих щеках, как непролитые слезы. — Лучше бы это было просто кошмаром...
Ведь даже кошмарный сон имеет свое милосердное завершение.
* * *
Сквозь узкую щель приоткрытой двери просочился аппетитный запах горохового супа.
— О, ты уже здесь, Василис! — мама появилась у кухни, машинально вытирая руки о фартук пастельного цвета. — Запозднилась ты сегодня.
— Задержали, мам, — отозвалась я, избегая её взгляда. Пока я разматывала шарф и скидывала куртку, внутри всё еще кипело после той омерзительной встречи.
— Надеюсь, такие задержки не станут привычкой, — вздохнула мама, но тут же бросила взгляд на плиту и просветлела. — Иди мыть руки! Я приготовила суп и запекла твои любимые гренки.
Улыбнувшись, я прошла на кухню. Мама хлопотала у стола: выставила гренки, быстро заправила салат майонезем и придвинула тарелки поближе ко мне.
Она буквально светилась изнутри.
— Хорошее настроение? — заметила я, макая гренку в суп.
— Знаешь, говорят, если приготовить гороховый суп, можно научиться доверять процессу: даже если сейчас всё кажется твёрдым и сложным, в итоге оно обязательно станет мягким, — сказала мама с озорством и пониманием, заправляя второй салат растительным маслом.
— Это кто такое говорит? «Архитекторы смыслов»? — буркнула я, с аппетитом уплетая суп.
Маме мой ответ явно не понравился, чему я, впрочем, не удивилась. Она медленно развернулась ко мне и демонстративно сложила руки по бокам.
— Василиса, я просто хочу чувствовать себя лучше, неужели это плохо? Я надеялась на понимание, а в ответ — одна критика! — в её голосе зазвучало негодование.
— Мам, я просто устала, — выдохнула я, наконец—то озвучив то, что накипело. — После каждого сеанса ты пытаешься анализировать меня или наши отношения по какой—нибудь схеме. За всеми этими «проработками» исчезает что—то настоящее!
Мама посмотрела на меня так потерянно, что я осеклась и отвела взгляд, разглядывая тарелку с супом.
— Если под «настоящим» ты подразумеваешь вечные претензии, то я не уверена, что нам вообще есть что спасать, — бросила она, стягивая фартук. — Я побуду у себя.
Я проводила её взглядом. Как только дверь захлопнулась, я бессильно откинулась на стуле и постучала кулаком по лбу, злясь на собственную несдержанность.
— Язык мой — враг мой...
Прибрав на кухне, я бросила взгляд на телефон в надежде увидеть хотя бы одно уведомление.
От Димы.
Он навсегда останется Димой — в моих мыслях, снах, в каждой мелочи и случайном вздохе, но я запру это имя внутри и больше никогда не произнесу его вслух.
Неужели он промолчит после того, что между нами было? Неужели ему безразлично всё: мои чувства, его собственные и то «мы», которое на мгновение показалось таким настоящим? Неужели это было лишь мимолетным касанием для него, когда для меня это стало целой вечностью, застывшей на губах?
Вернувшись в свою обитель, я сбросила с себя всё лишнее, переоделась в домашнее и растянулась на кровати, зарывшись с головой в пушистое одеяло.
Я уже погрузилась в покой, когда вдруг за дверью раздался звон посуды. Я не сразу вскочила, а прислушалась: показалось или нет?
Затем я услышала нечто иное — звук, который невозможно описать словами. Ноги сами понесли меня к выходу. Распахнув дверь, я резко вдохнула, словно впервые за долгое время глотнула воздуха.
В тени стоял он.
— Дима?.. — выдохнула я, делая неуверенный шаг. Он стоял передо мной: высокий, статный, невозмутимый. Вопреки всякой логике — вместо того, чтобы закричать, убежать или поддаться панике — я сделала шаг вперед.
Следующее мгновение я прижималась к его груди, обняв, чувствуя под ладонями холод его спины.
Самым странным было то, что я не осознавала своих действий, словно кто—то другой управлял моим телом.
Подняв голову, я увидела метаморфозу: он внезапно сменил строгий образ на толстовку и спортивные штаны, а его привычная ухмылка впилась прямо в мои глаза, полная вызова и превосходства.
Я резко отшатнулась — и в тот же миг за спиной, словно из ниоткуда, возникло длинное овальное зеркало в тонкой металлической раме с золотым напылением.
Когда раздался треск стекол, я инстинктивно зажала уши и осела на пол. Оглушительный звон разрывал перепонки. — Прекрати! Прошу, прекрати! — молила я, задыхаясь от ужаса, когда звук достиг своего апогея и внезапно оборвался.
Я с трудом оторвала ладони от ушей и увидела на них алую кровь.
Внезапно к моим стопам, точно подбитая птица, скользнула открытка — та самая, что я бережно создавала для Димы Волкова.
Медленно, превозмогая тяжесть, я подняла взор и натолкнулась на его взгляд, исполненный ледяного омерзения.
— Я лелеял эту чистоту. Но ты лгала так неистово, что от собственной лжи, твои уши окрасились кровью от содеянного.
Его голос, подобно северному борею, прошил меня насквозь, оставляя на сердце колючий иней безнадежности.
— Язык твой — враг твой! — коварно бросил Миша, чье лицо выглянуло из предплечья Дмитрия.
В ужасе я вскочила и бросилась прочь, к спасительному порогу материнской комнаты. Но пространство коварно растягивалось, превращаясь в бесконечность; ноги наливались свинцом, пригвождая меня к земле. Я рухнула в разверзшуюся бездну, пытаясь исторгнуть крик, но лишь сдавленный стон замер в тесноте горла.
Рывком я очнулась.
Тьма спальни окутала меня и я села на постель, ловя ртом воздух, прижимая дрожащую ладонь к бешено бьющемуся сердцу, пытаясь отогнать остатки кошмара.
— Чёртов сон...
Я впилась взглядом в свои ладони: они дрожали, но на них не было и следа того кошмара. Тяжелый вздох облегчения вырвался из груди, однако смятение продолжало терзать душу — к чему был этот сон?
Тишину комнаты внезапно разрезал отчетливый стук в оконное стекло.
Сердце, едва успевшее унять свой бешеный бег, забилось о ребра. Я отпрянула назад, не сводя глаз с плотной шторы, за которой скрывалось ночное безмолвие.
Снова стук. Уже настойчивый.
В отчаянной надежде, что я всё еще нахожусь в плену забытья, я до боли ущипнула себя за локоть.
— Не сон...
Превозмогая оцепенение, я заставила себя подняться. Каждый шаг к окну казался бесконечным. Дрожащие пальцы коснулись тяжелой ткани и медленно, сантиметр за сантиметром, отодвинули преграду.
Дыхание перехватило, и губы невольно приоткрылись в немом крике.
Его взгляд, точь—в—точь как в моем кошмаре, мгновенно отыскал мои глаза, пригвождая меня к месту своей пугающей реальностью.
— Привет, крошка, — бросил он, лениво и мерзко перекатывая во рту жвачку.
В ту же секунду меня захлестнула волна неистового отвращения; оно ядовитым током пробежало от макушки до самых кончиков пальцев, которые я до боли стиснула в кулаки.
Это уже было за гранью.
— Мне вызвать полицию? — процедила я сквозь плотно сжатые зубы.
С трудом удерживая дрожь в руках, я схватила телефон и застывшими пальцами набрала номер участка.
Развернула экран к этому ничтожеству, выставляя цифры как единственный щит, и он впился взглядом в светящийся дисплей. Его челюсти, до этого мерно жевавшие, застыли. На мгновение он поднял на меня глаза, полные немого вызова, но тут же отвел их, сухо усмехнувшись. Его надменный смешок сорвался с губ облачком морозного пара, растворившегося в холодном воздухе.
Его взгляд метался, выдавая тот осязаемый ужас, что он питал перед правосудием. Я знала: мысль о возвращении в те холодные стены леденила его душу сильнее декабрьской стужи.
— А ты действительно крепкий орешек, Василиса, — он вновь растянул губы в подобии улыбки, повернув ко мне лицо.
Звук моего имени, сорвавшийся с его губ, отозвался во мне приступом жгучей тошноты.
— Не смей осквернять моё имя своим лживым ртом, — отчеканила я. — Твои попытки сдавливать горло ради глубины голоса, выглядят жалко.
Увидев, как его глаза по—детски потемнели от обиды, я не смогла сдержать безразличный смешок. Передо мной стоял человек, которого время не наделило мудростью. В глубине своей надломленной души он так и остался озлобленным подростком, и даже годы не смогли стереть этот отпечаток незрелости с его лица.
— Если ты не исчезнешь в сию же секунду, я наберу номер и сообщу, что в мой дом ломится маньяк. Уличные камеры беспристрастны — они подтвердят каждое моё слово, — мой голос звенел от напряжения, а ладонь, сжимающая телефон, дрожала в бессильной ярости. — А когда они попросят описать тебя? Поверь, я найду нужные слова.
Я окинула его фигуру долгим, пренебрежительным взглядом, нарочито медленно скользя по каждой детали его жалкого облика.
— Заношенные до дыр джинсы, грязные обшлага дешевой синей куртки, просящая каши подошва старых кроссовок и…
— Ладно! — рыкнул он, и этот утробный звук заставил его отшатнуться от моего окна.
На зыбкое мгновение страх и гнев, терзавшие мою грудь, испарились, оставив лишь звенящую пустоту.
Но триумф был мимолетным.
— Что ж... я оставлю тебе кое-что.
Извлекая изо рта жевательную резинку, он на мгновение обнажил налет на желтушном языке.
Зрелище было омерзительным.
Пальцами он прижал клейкую массу к безупречно чистому стеклу — окну, которое я с таким тщанием мыла еще в погожие дни.
Сложив потрескавшиеся губы в издевательском жесте, он запечатлел в воздухе сухой поцелуй.
От этого нечестивого вида и нахлынувшего чувства омерзения меня согнул внезапный спазм. Горло обжег кислый привкус подступающей тошноты. Едва успев добежать до уборной, я содрогнулась в неудержимом приступе рвоты.