Глава 10
Дмитрий Дмитриевич лишил меня малейшей возможности отступить. Я оказалась в тесном пространстве между холодной гладью двери и обжигающим жаром его тела.
Его властные пальцы коснулись моего подбородка. Медленное, почти тягучее поглаживание заставило меня вскинуть голову, встречаясь с ним взглядом.
Внутри всё кричало о необходимости бежать, но я замерла, парализованная странным оцепенением.
Я боялась разрушить этот редкий миг, когда в его глазах не было привычного желания стереть меня в порошок, разрушить или подчинить.
— Ты стала более вспыльчивой, — произнес он, и его бездонный баритон провибрировал где-то в моей груди.
Его палец почти невесомо коснулся моей нижней губы, слегка тронутой клубничным блеском. Этот нежный, едва уловимый оттенок на моих губах казался в его взгляде чем-то значимым.
Этот момент был тягучим и пугающе личным.
Моя ненависть к нему на мгновение померкла под натиском этого неожиданного физического контакта.
— Я даже заскучал по тебе — прежней.
Эти слова полоснули по венам резче скальпеля.
Прежняя я.
Он тосковал по той беззащитной девочке, которой я была прежде, чья покорность служила ему лишь удобным ковром для его грязных подошв.
Я потратила столько сил, чтобы стать другой: жесткой, холодной, идеальной. Но он... он смотрел сквозь эту новую оболочку так, будто видел ту мягкую, ранимую девчонку, которой я была.
И самое страшное – часть меня, та самая «прежняя» Василиса вдруг захотела прижаться к его плечу и зарыдать.
Я сжала зубы, подавляя этот позорный импульс.
— Скучать по призракам – дурная привычка, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Смотрите на ту, что стоит перед вами. Если, конечно, справитесь.
— Справлюсь ли я? — он едва заметно усмехается, не отводя взгляда. — Вопрос в другом: справишься ли ты, когда поймешь, что эта «новая ты» всё так же безоружна перед моим взглядом, как и та, прежняя.
Не успев прийти в себя, ответить или хотя бы моргнуть, я увидела, как его рука поднялась. Между длинными пальцами были зажаты мои ключи. Он протянул их, и я, не раздумывая, выхватила их из его ладони, чувствуя холод металла.
Но я не ушла. Не повернулась к нему спиной, не сбежала, как загнанный зверек. Ненависть уже не клокотала в моей груди, не заставляла сжимать волосы на затылке или в бессилии пинать стены. Нет.
— Вы путаете мою память о боли с "безоружностью". Я помню каждое ваше слово, профессор. Но теперь они не ранят меня, а лишь напоминают о том, каким ничтожным может быть человек, который кормится болью.
Я заметила, как он замер, почти не дыша. Его пальцы едва заметно дрогнули, и этот жест отозвался во мне электрическим разрядом. Почему он молчит? Почему не ставит меня на место? Эта его странная покорность моему ответу была противоестественной.
Впервые последнее слово осталось за мной, но триумф не приносил облегчения. В какой–то момент мне показалось, что я перешла черту. Я не просто защитилась – я ударила его туда, где у нормальных людей находится сердце. Но есть ли оно у него?
Он смотрит на меня так, будто впервые увидел не студентку, не «проект» и не призрака из прошлого, а кого–то, кто способен причинить ему настоящую боль.
Мир вокруг схлопнулся до точки его ладони на моей шее.
Кожу обожгло этим контрастом: прохладные кончики пальцев и жар широкой ладони, которая почти полностью обхватила моё горло, не сжимая, но заявляя свои права на каждый мой следующий вздох.
Большой палец коснулся линии челюсти, заставляя меня чуть приподнять голову, чтобы встретить его взгляд – теперь уже не академически холодный, а лихорадочный, опаленный нежданным признанием.
И прежде чем я успела осознать триумф своей правоты, он накрыл мои губы своими. Это не был поцелуй–просьба. Это было столкновение двух стихий.
Вкус его дыхания смешался с привкусом чистого адреналина.
Но внутри, независимо от моего желания, вспыхнул инстинкт протеста.
Я рванулась назад, но его рука на шее превратилась в непреклонный капкан.
Мои ладони уперлись ему в грудь, в легкую ткань его рубашки, под которой я чувствовала неритмичное биение его сердца.
Я хотела закричать, выразить свое возмущение, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный вдох, который он тут же поймал своими губами.
Сопротивление начало таять, превращаясь в лишающую волю слабости.
Покалывание, начавшееся в кончиках пальцев, стремительной волной пробежало вверх по рукам, врываясь в грудную клетку и рассыпаясь искрами внизу живота.
Мои пальцы медленно разжались, и вместо того, чтобы ударить, они робко скользнули вверх, к его плечам. Я впервые ощутила вкус его поцелуя – не просто как физический контакт, а как целую палитру ощущений: холодный ментол и нечто неуловимо мужское, мускусное.
Я подалась вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что еще разделяли нас, и мой язык робко сплелся с его. Мои движения были встречными, рваными от волнения, но искренними в своей внезапной жажде.
В тот самый миг, когда сладостное оцепенение едва не поглотило меня окончательно, что-то холодное – край его часов или, может, ледяная пуговица манжета – коснулось моей щеки.
Из темных глубин памяти, прошило чудовищное воспоминание.
Я снова почувствовала тот ужас, когда его руки нагло лезли под подол моего платья, окисляя кожу моих коленей. Я снова ощутила ту беспомощность, когда он сжимал мой живот, а я, тогдашняя – тихая, кем–то опаенная алкоголем, тяжелая от собственных комплексов – не могла даже закричать.
Его губы на моей шее тогда казались клеймом позора. Тот вечер закончился так же внезапно, как и начался: он просто отстранился, оставив меня в руинах собственного достоинства.
И сейчас это повторилось.
Я резко оттолкнула его, отступая назад. Стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как трясутся плечи.
Я злилась на себя за мгновение забытья, за то, что позволила себе поддаться чувству. Как я могла хоть на секунду забыть, через что прошла?
Я дернулась в сторону вешалки. Пальцы не слушались, судорожно хватая куртку, рванув её на себя с такой силой, что металлическая конструкция с грохотом повалилась на пол. Я не оглянулась. Мне было плевать на упавшую вешалку, на забытую гордость, на то, что он видел мой страх.
Я вылетела в спасительную прохладу коридора, а за спиной остался запах клубничного блеска и призрак человека, который снова, спустя столько времени, умудрился заставить меня почувствовать себя маленькой и сломленной.
Я бежала, пока легкие не начало жечь, стараясь смыть с кожи ощущение его рук, которые так и не научились отличать любовь от обладания.
* * *
Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Я вошла в пустую квартиру и мое спокойствие было сродни натянутой струне.
Медленно, с пугающей методичностью я повесила куртку и оставила обувь у порога. Экран телефона вспыхнул – Ульяна.
«Ты будешь в Артицее? Занятие уже идет».
Мои пальцы без единой дрожи отстучали ответ.
Конечно, я приду. Никакие тени прошлого, никакие слова, и, уж точно он не заставят меня свернуть с пути.
Я положила телефон на консоль и размеренным шагом подошла к дивану.
На губах заиграла сдавленная улыбка, не имеющая ничего общего с радостью.
Я взяла подушку, вдохнула полной грудью, и на выдохе маска благополучия сорвалась. Вцепившись в мягкую ткань, я прижала её к лицу и согнулась пополам. Мой искренний и неподдельный крик захлебнулся в бархате подушки.
Когда буря стихла, я медленно отняла подушку от лица. Положила её на место и заботливо разгладила каждую складочку.
— Успокоившиеся искусители успокоили успокоившихся... — выдохнула я скороговорку, плотно сомкнув веки.
Шепча слова аутотренинга, как древнее заклинание, я переоделась в свободную одежду. Два фартука и другие принадлежности легли в сумку.
В такси я сидела неподвижно, лишь спокойным, ледяным тоном подсказывала водителю дорогу, а внутри меня билась единственная мысль: «Я сама скоро всем сверну шею, а не только этот поворот».
— Здравствуйте, искренне извиняюсь за мое непозволительное опоздание!
Величественная Евдокия Августовская, богиня правосудия, неспешно развернулась на каблуках.
Скрип карандашей по плотной акварельной бумаге смолк, и десятки глаз, полных любопытства уставились на меня.
В этом море лиц я выхватила взгляд Ульяны. Она сидела за мольбертом, а пальцы её изобразили жест гильотины.
Я заметила, что на ней уже был фартук – видимо, кто–то успел спасти Ульяну от гнева преподавательницы до моего появления.
— В колористике, как и в химии, важна точность, Василиса. Опоздать на вводную практику по сложным рефлексам – это добровольно обречь свою палитру на грязь. Я не буду дублировать материал специально для тебя, спросишь у своих сокурсников. Садись на место.
Я ответила ей благодарным кивком и бесшумно опустилась на свой деревянный стул.
Пока наставления Евдокии наполняли комнату академическим весом, я лихорадочно подготавливала материалы. Белый фартук в мелкий цветочек, в мгновение ока оказался на мне. Затянув узлы, я вкрадчиво склонилась к сосредоточенной Ульяне, ни на секунду не выпуская из поля зрения строгий силуэт Августовской.
— Уль, что нужно делать?
— Нужно получить "пыльную розу" из вторичного оранжевого, — я коротко кивнула, решив, что это вся необходимая информация, но Уля, почувствовав моё движение, мягко остановила меня, отложив кисть. — Добавляй каплю синего, пока оранжевый не "погаснет". И не вздумай добавлять микстон "на глаз", она это за километр учует!
Я подмигнула Ульяне, искоса улыбнувшись, но уловив краешком глаза движение Августовской, мы обе мгновенно выпрямились. Приняв самый умный вид, на который были способны (признаться, старалась в основном я), мы погрузились в работу с палитрами, изображая усердие.
— И не дай бог вам, мои ребята, промахнуться с пропорцией! —
она похлопала деревянной линейкой по воздуху, и этот жест, почему–то, был адресован исключительно мне. — Если увижу у кого–то в миске "болото" вместо пудры, заставлю пересчитывать правило одиннадцати для всей таблицы Менделеева!
Я распределяла краску сакральными движениями, смотря на бумагу, но перед взором вспыхивал тот непозволительный поцелуй с Дмитрием Дмитриевичем.
Он не был мягким; он был жгучим и пугающе личным, взламывающим все мои внутренние затворы.
Вязкий аромат краски мешался с навязчивым воспоминанием о его запахе. Я выдавила на палитру розовую краску – слишком много. Нервно добавила серого, перемешала – получился грязно‑лиловый. Кисть дрожала, смешивая цвета неуверенными круговыми движениями. Пепельная роза… Нежная, как рассвет, прохладная, как тень.
Но в голове – только жар его поцелуя.
— Лисицына, — голос преподавательницы разрезал мои мысли. — Ты сегодня особенно… вдохновлена.
Евдокия склонилась ниже, прищурив глаза за толстыми стеклами очков. Её взгляд скользнул по палитре, по хаотичным мазкам, по моему растерянному лицу.
— Это, — она указала на полотно, — должно было стать пепельной розой? Или вы решили изобрести новый оттенок отчаяния?
По классу прокатился сдержанный смешок и я почувствовала, как кровь приливает к щекам.
Быстро, почти судорожно, я набрала на кисть нужную смесь – наконец‑то получившийся идеальный серо‑розовый тон – и нанесла аккуратный мазок поверх ошибки.
Едвокия перевела взгляд с исправленной работы на мое лицо, и в этом долгом, испытующем прищуре промелькнуло подозрение. Но, не найдя повода для дальнейших придирок, она лишь коротко кивнула.
— Лучше. Но в следующий раз – без импровизаций.
Каблуки вновь застучали по паркету, отмеряя дистанцию, и я наконец выдохнула.
Прошло 2 часа.
Мы с девочками со звоном ополаскивали кисти, шуршали фартуками, и в этом бытовом шуме я пыталась побыстрее уйти. Но тень легла на мой мольберт раньше, чем я успела отвернуться.
Евдокия Августовская возникла за спиной. Высокая, безупречно прямая, она смотрела на меня сквозь толстые стекла очков с той пугающей четкостью, от которой хочется поправить осанку.
— Василиса. Твоё опоздание на тридцать минут – это не просто досадная случайность, а время, украденное у искусства.
Я замерла, сжимая в руках мокрые кисти.
— Раз ты позволила себе вольность прийти позже, — продолжала она профессионально–бесстрастным тоном, не терпящим возражений, — ты возьмешь на себя труд привести кабинет в первозданный вид. Выбросить использованные палитры, заменить бумагу на планшетах, вымыть баночки. Всю канцелярию – по местам.
На стол перед моим замазанным краской планшетом легли ключи.
Евдокия Августовская кивнула, скорее себе, чем мне, и вышла из класса чеканным шагом.
Девочки, сочувственно перешептываясь, потянулись к выходу.
«Удачи, Вась», «Не горюй», — долетало до меня.
Мне хотелось швырнуть эти ключи в стену, а не оттирать засохшую гуашь.
— Ну и ну, — раздался рядом мягкий голос Ульяны. Она единственная не спешила уходить. — Августовская сегодня в ударе. Решила преподать тебе урок колористики через мытье полов?
— Видимо, серый цвет ведра – мой главный оттенок на вечер, — горько усмехнулась я, не поднимая глаз. — Я надеялась на чудо...
— Чудеса в этом кабинете случаются только на холстах, — Ульяна сочувственно коснулась моего плеча. — Тебе помочь? Если вдвоем, то управимся за пятнадцать минут.
— Нет, Уль, иди. Она проверяет не чистоту, а мою покорность. Если увидит, что кто–то помогал, завтра заставит перемывать всё здание.
Ульяна вздохнула, поправляя сумку на плече.
— Ладно, герой труда. Не утопни в чернилах. Завтра расскажешь, нашла ли ты среди мусора вдохновение.
Она махнула рукой и скрылась за дверью.
Тяжело вздохнув, я принялась за работу. Пальцы, испачканные в изумрудной краске, коснулись холодных стеклянных баночек. Я споласкивала их одну за другой, наблюдая, как разноцветные вихри безвозвратно исчезают в сливе раковины. Шуршание плотной бумаги, которую я снимала с планшетов.
Действия были механическими, но мысли блуждали далеко от чистоты кабинета. Они неизменно возвращались к моему профессору. Ор был для меня неразрешимой теоремой, картиной, написанной в технике сфумато, где все грани размыты, а истинный смысл спрятан за слоями холодного равнодушия. Почему он так непостижим? То он кажется воплощением абсолютной логики, то в его взгляде проскальзывает нечто такое, что заставляет сердце пропускать удар. Он словно дирижер, который управляет судьбами, едва заметно поводя палочкой, и я, сама того не желая, превращаюсь в послушный инструмент в его сложном оркестре. Иногда мне кажется, что я начинаю понимать его мотивы, но стоит подойти ближе, и он снова воздвигает между нами стену из профессиональной этики и ледяной вежливости.
Я яростно терла пятно засохшей охры на столе.
Дмитрий Дмитриевич был загадкой.
Вдруг тишину разрезал противный скрип входной двери. Я даже не вздрогнула – лишь сильнее сжала губку, уверенная, что Евдокия Августовская вернулась проконтролировать мой «исправительный процесс».
— Я знаю, где находятся все принадлежности, Евдокия Августовская, мне не нужна помощь, — бросила я через плечо.
Ответа не последовало.
Я нахмурилась и медленно обернулась.
Мир на мгновение качнулся, и я, ахнув от неожиданности, неловко запнулась о ножку мольберта. Отступив назад, я едва успела ухватиться рукой за край массивного стола, чтобы не упасть. Пальцы до боли впились в дерево.
У двери стоял он.
Миша Рубыкин.
Всё тот же худощавый, почти костлявый силуэт, та же сутулость и та насмешливая улыбка.
Время словно не коснулось его: он ничуть не изменился, оставшись тем самым человеком, который когда–то всегда был послушной пешкой в руках Дмитрия Дмитриевича, выполняя самую грязную работу.