Глава 3
Едва затворив за собой дверь, я осталась наедине с тишиной. Повинуясь порыву, я приоткрыла окно, впуская в комнату спасительную прохладу ночного воздуха. Устроившись в объятиях мягкого кресла и подтянув к себе ноги, я оперлась локтем о подоконник. Мой взор был устремлен ввысь - туда, где вопреки земным бурям и непроглядной тьме, с невозмутимым сиянием мерцали далекие звезды.
Вы здесь, чтобы постичь тайны человеческой души и сокровенные механизмы ее движений.
Неужели долгие четыре года ты посвятил изучению психологии лишь ради этого?
Значит, тогда на мне ты просто проверял, сколько боли может выдержать механизм, прежде чем окончательно сломаться? Удивительно, как легко ты рассуждаешь о предмете, который сам методично втаптывал в грязь.
Небо сегодня такое же холодное и безучастное, какими были его глаза в те годы. Говорят, свет звёзд, который мы видим - это лишь эхо того, что уже давно погибло. Глядя на него сегодня за кафедрой, я чувствовала то же самое: его нынешняя рассудительность и стать - это эхо того пожара, в котором он когда-то сжигал моё достоинство.
Как странно устроена жизнь.
Человек, который превращал каждый мой день в личный ад, высмеивая рыжие пряди и веснушки, теперь рассуждает о высоком.
Куда делся тот наглый, самоуверенный подонок, чья ухмылка заставляла меня вжимать голову в плечи?
Он не просто вырос - он переродился. В его движениях появилась тяжелая уверенность, в голосе - глубина, в мыслях - пугающая серьезность.
Он больше не кричит оскорбления, он чеканит мудрость.
И от этого мне хочется кричать. Мир несправедлив. Он позволил ему просто «перерасти» свою подлость, сбросить её, как старую кожу, и надеть на себя образ безупречного наставника.
Он стал тем, кем все восхищаются.
Умным, глубоким, статным мужчиной.
А я так и осталась той девочкой, которая до сих пор вздрагивает, если кто-то слишком пристально смотрит на мое лицо. Он забрал моё спокойствие и построил на нём свою новую, респектабельную жизнь. Звезды светят всем одинаково - и тем, кто ломал, и тем, кого ломали.
Первый, предательски горячий росчерк слезы прочертил путь по щеке, и я, движением, исполненным инстинктивного отчаяния, прижала ладонь ко рту.
Не для того, чтобы сдержать звук - звук был безмолвным криком души, но чтобы физически запечатать эту боль внутри себя, не позволить ей вырваться наружу.
Из соседней комнаты доносились приглушённые, бодрые голоса из телевизора.
Мама, которая не может, не должна слышать эти слезинки прошлого. Каждая из них была тяжелее камня, каждая таила в себе имя того, кого она так отчаянно пыталась вычеркнуть из моей жизни.
Имя это теперь обладало новым, звенящим эхом - «Профессор».
Человек, которого я избегала, как чумы, стал неотъемлемой частью моего будущего, моего образования, моего каждого дня. Он больше не был ужасным кошмаром из школьных коридоров.
Он был реальностью, от которой не сбежать, не уйти, не скрыться.
Тупик.
Моё тело сотрясалось от беззвучных рыданий, запертых ладонью и страхом. Страхом быть услышанной, страхом быть понятой, страхом перед этим безвыходным положением, которое теперь называлось «университет».
Оставалось только терпеть.
Терпеть его присутствие, его голос, его вновь обретённую респектабельность.
Когда внезапный стук мамы в дверь разрезал тишину комнаты, сердце испуганной птицей забилось о рёбра.
Я лихорадочно принялась смахивать предательские влаги со щек, пытаясь стереть следы своей слабости.
Когда дверь отворилась, я заставила губам изломиться в подобии улыбки и медленно обернулась, надеясь, что маска безразличия не подведет.
Но на пороге стояла не мама. Передо мной застыли Ярослава и Мартин.
- Вы?... - мой голос, надорванный и хриплый, едва не сорвался.
Одного взгляда им хватило, чтобы прочесть мою боль. Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался тревогой.
- Ты плакала? - в низком голосе Мартина просквозило неприкрытое беспокойство.
Яра тут же нахмурилась, в её глазах вспыхнуло праведное пламя. Я попыталась отвернуться, спрятаться в тени своих волос, но подруга мягко, но властно перехватила мой подбородок, заставляя встретиться с ней взглядом.
- Кто посмел тебя обидеть? - в её шепоте чувствовалась сталь. - Скажи, и мы с Мартином заставим его пожалеть.
Мартин, подтверждая её слова решительным кивком, бесцеремонно придвинул стул и сел напротив, пронзая меня своим хмурым взором.
- Ребят... как вас вообще пустили в такой час?
- Не пытайся уйти от ответа! - укоризненно оборвала меня Ярослава.
- Твоя мама просто очень любит нас, вот и весь секрет, - просто отозвался Марти, но его напускное спокойствие не обмануло меня.
Я закатила глаза, едва заметно кивнув. Нас окутала вязкая, почти осязаемая тишина, которую чувствовала только я.
- Я просто... задумалась о себе, - мой голос растворился в пространстве. - О том, какой путь я прошла. О том, сколько воли потребовалось, чтобы вынести этот... учебный год.
Я на мгновение запнулась, чувствуя, как опасная правда подступает к самому горлу, и поспешно добавила:
- Я имею в виду бесконечные сессии, зачеты... эти изматывающие курсовые.
- Яра сказала, что ты ушла с занятий без единого слова, - его слова прозвучали не как упрек, а как констатация моей хрупкости.
Я до боли прикусила губу, чувствуя вкус собственной растерянности, и медленно кивнула, не в силах отрицать очевидное.
- И твоему преподавателю, как ты понимаешь, теперь потребуется справка.
Я ахнула, прижав влажную от слёз ладонь к губам, словно пытаясь удержать вырвавшийся вздох ужаса.
- О боже, я совсем забыла! - выдохнула я, и в глазах моих отразилось полная растерянность. - Что же мне теперь делать?
- Не волнуйся, твоя драгоценная подружка уже все предусмотрела, - с этими словами Яра положила на стол маленький прямоугольный листочек.
Я взяла его, ощущая прохладу бумаги.
- А твой драгоценный дружок, конечно, использовал свои связи, - подмигнул Марти, и я попыталась улыбнуться. Улыбка коснулась лишь губ, не достигнув глаз.
- Всего лишь ординарную связь, - посмеялась Яра, но тут же откашлялась и внезапно крепко обняла меня, прижимая к себе.
Через мгновение к ней присоединился и Марти, заключая нас обеих в круг своих объятий.
- Если тучи снова сгустятся над твоей головой, только позови. Мы всегда будем рядом: подставим плечо, утешим, разделим твою ношу... - голос Яры звучал нежно, как колыбельная.
- И накормим! - встрял Мартин, пытаясь своим нехитрым задором прогнать тени из комнаты.
- Спасибо... - я судорожно шмыгнула носом, и эта жалкая попытка сдержаться стала последней каплей.
Плотина рухнула.
Горло сдавило спазмом, и я снова зашлась в беззвучном плаче, который отнимал последние силы.
- Ох, Василиса, ну что же ты!...-всполошились они, окружив меня теплом и заботой.
Сквозь пелену слез, застилавшую мир, я вымучила слабую улыбку. Пусть верят. Пусть думают, что эти горькие слезы - лишь от учебы и бессонных ночей над учебниками.
Но ведь на самом деле я оплакиваю руины собственной души.
Не учебу я не в силах преодолеть.
Я не смогу преодолеть саму себя.
* * *
Дмитрий Волков
- Тук-тук, неужели ты уже уходишь? - Голос Григория показался Диме излишне громким в этой академической тишине.
Вечерний свет ложился на полированную древесину длинными косыми тенями, подчеркивая каждую пылинку, танцующую в воздухе.
- Это оказалось куда более изнурительным, чем я смел предполагать, - отозвался Дмитрий, продемонстрировав Григорию увесистую стопку девяностодвухлистовых тетрадей.
Он коротко рассмеялся - звук, совершенно не гармонирующий с настроением Волкова, - и по-хозяйски Григорий хлопнул его по плечу. Этот жест близости показался Диме обременительным.
- О, я тебя понимаю, - с напускным сочувствием протянул Григории. - Нет пытки изощреннее, чем проверка студенческих тетрадей. У одних почерк напоминает кардиограмму умирающего, у других - пустоты, по которым пытаешься гадать: спал человек на лекции или просто ментально отсутствовал. А есть и те, кто бросает мысль на полпути, чтобы в следующем абзаце начать совершенно иную информацию.
Профессор ответил ему сухой, едва заметной улыбкой. Внутри Димы не было ни возмущения, ни солидарности - лишь стерильное удивление тому, как легко Григории сводит интеллектуальный труд Волкова к бытовой суете.
Они вышли из здания, и звук шагов Димы по белому снегу показался ему единственной честной вещью за весь этот бесконечный день.
- Ух, ну и погодка... Скажи, чувствуешь этот предновогодний дурман? - Григорий с каким-то почти детским усердием натянул на голову шерстяную шапку цвета пожухлой хвои.
Дима лишь неопределенно хмыкнул, вдыхая колкий, пропитанный сыростью и бензином воздух.
«Предвкушение праздника? Для меня это было лишь абстрактной концепцией, не имеющей ничего общего с реальностью».
- Когда мой взгляд наткнется на ель, а рецепторы зафиксируют запах мандаринов, тогда, возможно, я соглашусь признать существование этого «настроения».
В квартире Димы царила стерильная пустота. Там не было места для пахучей хвои, старые гирлянды - эти спутанные нервные узлы из перегоревших лампочек - пылились в недрах шкафа, а об ёлочных игрушках не стоило и вспоминать.
Его дом был крепостью одиночества, и Диму это вполне устраивало.
- Неужели даже присутствие Триш тебя не согревает? - Григорий взглянул на профессора с лукавинкой. - По крайней мере, не встретишь полночь в компании одних лишь теней.
При упоминании её имени что-то внутри Димы сорвалось и попало прямиком в мясорубку, превращая остатки спокойствия в бесформенное месиво.
- Она - последний человек, которого я впущу в порог своего дома, - отчеканил Дима. Его лицо исказилось от одной только мысли о подобном вторжении.
Он почти физически ощутил, как его личное пространство, выверенное до миллиметра, заполняется её присутствием: резкие, приторно-сладкие духи, напоминающие ирис, смешанный с огромной дозой жженого сахара; хаос из вещей и россыпи косметики на каждой свободной поверхности. Память услужливо подсунула тот единственный раз, когда она, нетрезвая и беспомощная, оказалась у Волкова.
В ту ночь ей просто некуда было идти.
К счастью, небеса проявили милосердие: её виртуальный роман в Твиттере стал спасением Волкова. Она наконец-то нашла другой объект для своих излияний, перестав осаждать его бесконечными уведомлениями.
Его фамилия - Волков - больше не всплывала на экране её телефона, и эта тишина была для него лучшим подарком к Рождеству.
- Студенты не разочаровали? - вкрадчивым голосом прервал Григорий тягучий поток неприятных мыслей Димы. - Группа, которую ты взял под свое крыло, поверь, весьма и весьма способная, да к тому же дисциплинированная; две девушки-активистки там тоже красуются.
Медленно, с неким внутренним содроганием Дима повернул голову в сторону своего приятеля и с затаенным любопытством спросил, кто же эти дивы, что могут быть активистками, если даже параллельная группа едва поспевает за их блеском в знаниях.
- Ярослава Бондаренко и Лисицына Василиса.
При упоминании еще одного имени с до боли терзающей фамилией, профессор лишь бесстрастно кивнул.
«Активистка, значит? Какая горькая ирония судьбы».
- И, к слову, они имеют привилегию посещать тренажерный зал университета. Должен признаться, другим студентам туда путь заказан, пропуск достается немногим. Быть может, тебя также туда записать?
- Мне это совершенно неинтересно.
Не до зала сейчас было Дмитрию, о нет, ибо грани его разума безжалостно сузились до единственного имени.
Василисы.
«Рыжая» - так он её постоянно и называл в школьные времена.
Перед его глазами на мгновение всплыл образ из далекого прошлого: сутулая девочка с вечно опущенной головой. Помнит, как ему доставляло почти эстетическое удовольствие подбирать для неё новые эпитеты, наблюдая, как краска стыда сливается с цветом её нелепых волос.
Он был жесток - с тем особым изяществом, которое доступно только умным подросткам.
А сейчас... Сейчас на его лекциях сидела девушка, чье присутствие было трудно игнорировать.
Она изменилась.
Прежняя, болезненная одутловатость бесследно растворилась, обнажив почти острую линию скул, которая лишь подчеркивала девичью мягкость её облика.
Огненно-рыжее пламя её волос не казалось нелепым проклятием; теперь оно сияло над ней, точно победоносное знамя. А веснушки... те самые веснушки теперь виделись ему не пятнами, а драгоценной золотой пылью, неосторожно рассыпанной по благородному холодному мрамору её кожи.
- Дима, ты меня слышишь? - прикосновение Григория к плечу Волкова оборвало нить этого странного созерцания. - Так каков твой вердикт: ты остаешься в университете, или нет?
- Да, - выдохнул он, и его голос, вопреки внутреннему смятению, прозвучал надтреснуто. - Я останусь.
Дима поспешно отвел взгляд, пытаясь воскресить свою привычную отстраненность.
В науке психологии это именуют «когнитивным диссонансом» - когда старый образ не желает накладываться на новую реальность.
Но где-то в глубине души, за баррикадами его дипломов и научных регалий, проснулся тот прежний мальчишка. Ему было любопытно: осталось ли в этой уверенной активистке хоть что-то от той девочки, которую он так старательно ломал? Или этот огонь в её волосах - лишь способ сжечь дотла всё, что он когда-то о ней знал?
Безучастно кивнув очередному восторгу приятеля, Дмитрий поймал себя на мысли, что ждет следующей лекции.
«Исключительно из научного интереса, разумеется».
* * *
5 лет назад
Прислонившись поясом к краю парты, я впитывал каждым нервом благодатную прохладу, струящуюся сквозь распахнутое окно, что обещало спасение от палящего зноя.
И вот, ворвались быстрые шаги: они, несомненно, несли спасение - заветную тетрадь с ответами на грядущую контрольную.
- Вот, Димон... держи. Еле вырвали! - прохрипел Юра, вкладывая мне в ладонь добычу.
Тетрадь оказалась странно влажной, лишь по краям ее обложки сочилась студеная сырость.
- Чё она мокрая? - поразился я, уже опускаясь на свое место и готовя ручку.
- Да там такое дело... - замялся Юра, нервно теребя свой затылок. - Мы ведь с Михалычем были уверены, что Васька с собой рюкзак не возьмет, в классе оставит. Приладили на дверь ведро, доверху наполненное ледяной водой и она там мокрая, и все кабинки.
- Сидела в женском туалете и, как всегда плакала. Мы еле смогли отнять у нее эту тетрадь, - сбивчиво начал рассказ Михалыч. - Какая сила в ней... Поистине, жирные люди всегда обладают такой мощью?
Он вопросительно и, казалось, даже с неким любопытством воззрился на Юру, словно тот был великим знатоком тайн пухлого телосложения.
- Что ты так уставился на меня? - раздраженно выплюнул Юра. - Откуда мне вдуплять о таких вещах?
- Главное, чтобы она не заболела, - непроизвольно вырвалось у меня.
Когда никто из них не проронил ни звука в ответ, я оторвал взгляд от драгоценной тетради. Оба приятеля застыли, их глаза расширились от шока, уставившись прямо на меня.
- Я... я имею ввиду... - поспешно заговорил я, пытаясь скрыть свою оплошность, - ... мало ли что, вдруг ее родители узнают о простуде и поднимут на уши всю школу? Завопят: «На улице невыносимая жара, как же она могла простудиться?» или «Она же сроду не купается в студеной воде» и тому подобные возмущения.
Я вновь склонился над тетрадью, позволяя ручке лихорадочно скользить по бумаге, выхватывая заветные строки. Разумеется, я был способен решить всё сам, но время неумолимо ускользало. Всего десять минут отделяли меня от спасительного звонка, предвещавшего начало урока...
- Что ж... тогда мы пойдем, наведаемся к ней, - двусмысленно протянул Юра, и в его голосе промелькнуло нечто такое, что заставило меня вскинуться.
- Нет, - отрезал я прежде, чем они успели сделать хоть шаг. - Я сам её найду. А вы займитесь делом: перепишите ответы так, чтобы ни одна живая душа не отличила ваш почерк от моего.
Покинув душный класс, я поглубже засунул руки в карманы дорогих спортивных штанов и направился к женскому туалету.
Коридоры встретили меня непривычной тишиной. Повезло - сейчас все ученики, подгоняемые учителями, трудились на уборке школьного двора. Там же, среди солнечных бликов и пыли, должна была находиться и она - рыжая - но судьба распорядилась иначе.
Что ж, кажется, у Его Величества Случая на неё сегодня были свои, особые планы.
- Я уж грешным делом подумал, что ты сбежала, - бросил я с едкой усмешкой, сверху вниз наблюдая за этой жалкой картиной.
Она сидела прямо на пропитанном влагой полу, неуклюже пытаясь запихнуть размокшие тетради в насквозь промокший рюкзак.
- И как, по-твоему, я могу сбежать в таком виде? - глухо пробурчала рыжая, не удостаивая меня и взглядом.
- Ну, не знаю... - я сделал многозначительную паузу, скользя взглядом по ее фигуре. - Уверен, многие из твоих сородичей смотрели бы на тебя сейчас с истинным восхищением.
Намек достиг цели, я увидел, как ее плечи дрогнули, а пальцы сжались на мокром рюкзаке. Взгляд ее все еще был прикован к тетрадям, но непрошенные слезы уже выступили на ресницах, блестя в тусклом свете. Забавно. Из-за чего такая драма? Ненавижу, когда одно безобидное слово способно вызвать потоп.
Не сдержавшись, я сделал шаг вперед, и мой кроссовок остановился прямо на одной из ее тетрадей, к которой она только что потянулась. Твердая подошва прижала мокрую бумагу к шершавому бетону.
- Что... ты делаешь?
- Оставляю свой след, - ответил я, наклонившись чуть ближе. - Считай это автографом на память.
Я надавил сильнее, ощущая, как тетрадь под ногой подается, сминаясь. Довольный произведенным эффектом, я развернулся и ушел, оставив ее сидеть в одиночестве, среди луж и размокших тетрадей.
До чего же она посмешище.