Глава 1
Я перестал любить тебя ещё в июне,
А ты, на зло, явилась в декабре.
Мой пепел, что остался в сердце юном,
Тоскливо вспомнит «о тебе».
(«Ещё в июне». Сия Рэйман)
Едва створки лифта разошлись в стороны, я почувствовала почти физическую усталость – мои глаза готовы были навеки замереть, столь часто мне приходилось закатывать их, внимая речам Ярославы. Она была подобна назойливой, но ослепительно прекрасной мухе, чье жужжание не давало покоя ни на миг.
— Вась, неужели это действительно так трудно? — в её голосе скользила вкрадчивая мольба.
— Да, трудно. И в моих словах нет ни капли шутки.
В ответ раздался её тяжелый, нарочито разочарованный вздох, пропитанный чистейшей провокацией.
Игнорируя этот безмолвный призыв к новой драме, я направилась к бесконечно длинной белоснежной стойке. Стоило мне увидеть Мартина, нашего общего верного друга, как маска отчуждения сползла с моего лица. Я подарила ему самую искреннюю улыбку, и он ответил мне тем же – теплым, понимающим взглядом. Лишь Ярослава осталась верна своему мрачному амплуа, не желая озарять этот мир и тенью ответной радости.
— Привет, Марти! — выдохнула я, доверчиво опустив ладони на прохладную поверхность стойки.
— Какое благословение – вновь лицезреть мои любимые изумруды после бесконечных двух с половиной недель разлуки, — отозвался он. Голос его звучал искренне, но уголки губ печально опустились, выдавая глубину его тоски по нам.
— О да, только вот этот «изумруд» наотрез отказывается запечатлеть меня на холсте! — вскинулась Ярослава. — Я ведь не требую от неё мастерства самого Да Винчи!
Я в изумлении вскинула брови и позволила легкому, серебристому смеху сорваться с губ.
— Позволь напомнить, что еще несколько мгновений назад ты молила меня именно о портрете в духе «Моны Лизы».
Она замерла. И я представила как над её головой завис воображаемый песочный таймер, отсчитывающий мгновения до того, как к ней вернется дар речи.
— Что ж... запросы имеют свойство меняться, — бросила она в свое оправдание.
Я прикусила губу, из последних сил сдерживая порыв вновь закатить глаза к потолку.
— Яра, голубка моя, — Мартин прикрыл веки с видом умудренного опытом философа, — истинную глубину и безупречность момента способна запечатлеть лишь беспристрастная линза – будь то камера телефона или профессиональный объектив.
Он на мгновение погрузился в созерцание собственных слов, прежде чем добавить:
— У меня есть знакомый фотограф, настоящий кудесник. Могу поделиться контактом.
Однако стоило Мартину столкнуться с тяжелым, полным хмурой решимости взглядом Ярославы, как его безмятежная улыбка мгновенно померкла. Он издал короткий, нервный смешок, который тут же затерялся в натянутой тишине.
— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — В таком случае, забудь о своей персональной скидке на татуировки. Она аннулирована.
С этими словами Ярослава резко отвернулась; каскад её нежно–розовых волос взметнулся в воздухе причудливым шелковым облаком, прежде чем она стремительно скрылась из виду.
— О боги, как же мне теперь жить без этой привилегии! — в отчаянии воскликнул Марти. Он запрокинул голову и, подхватив со стойки какую–то тетрадь, принялся исступленно обмахиваться ею, словно веером, пытаясь унять вспыхнувшее волнение.
— Не томи душу, я поговорю с этой строптивицей, — заговорщицки прошептала я, коснувшись его руки. — Твоя скидка никуда не денется. Более того, я выторгую для тебя еще более заманчивые условия.
Я лукаво подмигнула ему, не сдержав звонкого смеха, когда Марти в порыве детского восторга заплескал в ладоши. С сияющим лицом он быстро застучал по клавишам своего компьютера и через мгновение протянул нам два увесистых брелока с заветными номерами.
— Возьми, моя спасительница, — В его голосе сквозило неприкрытое волнение. — И умоляю, передай Яре, что это была лишь глупая шутка!
Он подался вперед, опершись локтями о прохладную стойку, и загадочно прошептал, а его губы тронула почти благоговейная улыбка:
— Сегодня я должен открыть Лео свою тайну... Показать мою новую татуировку с первой буквой его имени, запечатленной прямо у сердца.
— С Лео? С тем самым? — искренне изумилась я, чувствуя, как брови невольно ползут вверх. — Признаться, я была уверена, что ты уже пустился на поиски новой пассии.
Мартин гордо помотал головой, и в этом жесте было столько непоколебимой верности, что все вопросы отпали сами собой.
Заметив, как его взгляд переместился мне за спину, я мгновенно ощутила дыхание скопившейся очереди. Поблагодарив друга коротким кивком, я сжала в ладони ключи и поспешила прочь, навстречу своей Зефирке.
— Похоже, ты позабыла самое важное, — пропела я с лукавой усмешкой, победно позвякивая ключами.
Ярослава замерла, её взгляд метнулся к брелокам, и на мгновение в её глазах промелькнуло очаровательное замешательство.
— Я просто... была совершенно уверена, что ты возьмешь их, — пробормотала она, пытаясь вернуть себе былую невозмутимость.
Я вложила брелок в её ладонь, и мы вместе переступили порог раздевалки.
К моему облегчению, здесь царило блаженное безмолвие – ни души. Наконец–то можно было говорить в полный голос, не опасаясь, что наши признания утонут в чужом гомоне.
— Не слишком ли сурово ты обошлась с Марти, моя дорогая Зефирка? — спросила я, небрежным движением избавляясь от штанов и внимательно наблюдая за подругой.
— Нет, — отрезала она.
Ответ прозвучал зыбко и неуверенно.
— Хорошо, я нарисую тебя, — выдохнула я, и слова эти потонули в моем же возгласе изумления: Ярослава мгновенно кинулась ко мне, обвивая шею руками в сокрушительном порыве благодарности.
— Но с одним условием! — добавила я, пытаясь высвободиться из её тесных объятий.
— Приму любое, Лисичка! — просияла она и, отпрянув, окутала себя облаком парфюма с терпким, бодрящим ароматом грейпфрута.
— Когда дело касается нас двоих, Марти неприкосновенен. И будь добра, повысь его скидку хотя бы на пять процентов, — я замерла с лукавой улыбкой, предвкушая её привычное притворное негодование.
— Как скажешь! — неожиданно легко согласилась она, запечатлев быстрый поцелуй на моем виске.
Схватив бутылку воды, она стремительно исчезла за дверью тренажерного зала.
Бесконечные университетские завалы и бремя активисток нашей группы слишком долго не пускали нас в эти стены. Лишь здесь, среди ритмичного шума тренажеров, моя Зефирка находила спасение от изматывающего напряжения. Я разделяла её страсть, но мое подлинное убежище было иным – оно пряталось в кончике кисти и чистоте холста.
Многие жаждали стать моими натурщиками, но я хранила негласный обет: никогда не рисовать людей.
Стоило мне попытаться перенести на бумагу чьи–то черты, как мысли предательски уводили меня в те лабиринты души, куда я боялась заглядывать сама.
* * *
Снег под ногами стонал и крошился, рассыпаясь мириадами ледяных искр под лучами безучастного зимнего солнца. Мороз кусал щеки, но рядом шла Ярослава, её пухлая куртка нежно–пудрового оттенка светилась на фоне яркого дня.
Я же укуталась в свою темно–малиновую курточку, капюшон с белой опушкой создавал уют, защищая от пронизывающего ветра.
— Кстати, в какой магазин велела зайти Анна Александровна? — спросила Ярослава.
Мы невольно замедлили шаг, и в этой внезапно возникшей паузе мир вокруг словно застыл. Время потянулось густой, вязкой смолой.
Впереди, в зыбком мареве зимнего дня, среди безликих прохожих возник он. Высокий силуэт, вырезанный из самой ткани реальности. Серое пальто, чей строгий крой безупречно обнимал широкие плечи, и черный шарф, намотанный с той самой, до боли знакомой небрежностью, которую я когда–то знала наизусть.
— О, нашла! — торжествующе воскликнула Яра, но её голос разбился о невидимую стену, воздвигнутую моим страхом.
Я больше не слышала слов. Мир перестал существовать. Остался только этот человек в нескольких метрах от меня.
Сердце испуганной птицей забилось о ребра, причиняя почти физическую боль. Нет... Это не может быть он. Просто случайное сходство. Просто прохожий...
Но в этот момент незнакомец едва заметно, почти неуловимо повернул голову.
Этого мимолетного движения, этого знакомого изгиба шеи хватило, чтобы земля ушла из–под ног.
Воздух в легких мгновенно превратился в колючий лед, выжигая всё внутри. Перед глазами поплыли темные пятна, а колени предательски подогнулись – казалось, еще секунда, и я рухну прямо в этот ослепительный, равнодушный снег.
Человек, который одним своим присутствием когда–то превратил мою жизнь в пепелище, разрушив до основания всё, во что я верила, – он не мог просто так стоять здесь, дышать тем же воздухом, делить этот город со мной, там, где я так старательно, по крупицам, обретала хрупкий покой.
Это было за гранью реальности, чудовищная насмешка судьбы.
— Лисичка! — Живой голос подруги ворвался в мой лихорадочный кошмар.
На негнущейся, словно окаменевшей шее я повернула голову, встречаясь взглядом с Ярой. Я не могла вымолвить ни слова; язык прилип к нёбу, онемел.
Внутри меня клокотала и бушевала лишь одна всепоглощающая эмоция: первобытный, леденящий душу страх.
И где–то на самом дне, тоненьким, слабым ручейком, теплилась жалкая надежда, что это всего лишь игра моего истерзанного воображения.
— У нас мало времени, куда ты смотришь? Мы опаздываем.
— Я... — пролепетала я, едва ворочая языком, и снова, срывающимся движением, повернула голову туда, где только что стояло моё прошлое.
Но там было пусто. Абсолютно пусто. Лишь снежные вихри кружились на девственно пустой дорожке, где–то далеко, за пеленой моего страха, мелькали спины чужих людей. Ни тени серого пальто, ни намека на черный шарф.
Из груди со свистом вырвался зазубренный, рвущий легкие выдох, который я, казалось, держала в себе целую вечность, замирая между жизнью и смертью.
Дрожь в руках понемногу утихала, сменяясь тягучим, опустошающим, но таким желанным облегчением.
— Пошли! — Моя Зефирка, не дожидаясь ответа, решительно взяла меня под руку, её теплое прикосновение возвращало к реальности, и мы зашли в магазин, погружаясь в суету и свет.
Простая галлюцинация. Всего лишь обычная, жестокая шутка воспаленного разума.
* * *
— Ох, наконец–то! Пришли наши гирлянды, — выдохнула Анна Александровна. В её голосе слышалось искреннее облегчение, стоило нам с Зефиркой переступить порог университета.
— Выбирали как для себя – самые яркие, чтобы светили до самого неба, — отозвалась я с улыбкой.
Стягивая куртку и вешая её на скрипучий крючок, я краем глаза наблюдала за Ярой. Она замерла перед огромной, до самого потолка, елью, и в её широко раскрытых глазах отражались сотни невидимых пока огней. Каждый раз она смотрела на это хвойное чудо с таким благоговением, будто видела впервые в жизни, и этот детский восторг был заразительным.
— Вы обе сегодня – как две праздничные карамельки в этих куртках, — тепло рассмеялась куратор.
Она приняла из наших рук коробки с гирляндами и передала их мужчине, который, балансируя на стремянке, уже опутывал ветви золотистой мишурой. Рядом другой мастер бережно расправлял у подножия пушистое облако искусственного снега, превращая холл в декорацию к старой сказке.
— Уже чувствую, как он близко... — прошептала Яра, едва касаясь кончиками пальцев стеклянного шара. Стеклянный бок игрушки ответил ей холодным глянцевым блеском. — Поскорее бы.
Я согласно закивала, вдыхая смешанный аромат мокрой хвои, мандаринов и того самого предчувствия чуда, которое бывает только в декабре.
— Новый год ворвется в нашу жизнь быстрее, чем вылетает пробка из бутылки шампанского, — подытожила Анна Александровна, и в её глазах на мгновение вспыхнул озорной, совсем не педагогический огонек.
Мы втроем увлеченно обсуждали учебные планы, попутно набрасывая эскизы новых уголков для новогоднего оформления и, конечно, детали предстоящей вечеринки двадцать седьмого декабря.
Время словно таяло, как снежинка на ладони, – до заветного дня оставалась всего полторы недели, а воздух уже вибрировал ожиданием чуда.
Внезапно осознав, что безнадежно опаздываем, мы сорвались с места. Лекция Иван Иваныча, которому перевалило за семьдесят, была сродни священнодействию – пропустить её было немыслимо, да и просто дышать на ней неправильно означало навлечь на себя гнев. Поэтому мы неслись по коридорам, словно заправские спринтеры.
Запыхавшиеся мы распахнули двери лекционного зала. И, к величайшему нашему изумлению, Иван Иваныча еще не было. Группа встретила нас дружным гулом. Кто–то кивал в знак приветствия, кто–то погрузился в экраны своих смартфонов, а кто–то манил нас к себе, предлагая место.
В конце концов, мы не просто активистки, мы – гордость курса, или, по крайней мере, я так считаю. Ярослава же, с её вечным перфекционизмом, скромно называет себя хорошисткой, считая, что обилие четвёрок и редкие тройки не дотягивают до идеала.
— Девочки, быстрее, раскладывайте свои вещи! У меня для вас такая новость, что вы ахнете! — Вера буквально затрепетала от нетерпения.
Мы с Зефиркой инстинктивно переглянулись, и этого молчаливого обмена взглядами было достаточно. Подруга тут же отшвырнула свою сумку в сторону и, подперев голову локтем, выжидающе уставилась на Веру.
Я же, не успев даже выложить учебники, просто прижала свою сумку к коленям, готовясь слушать.
— Знаете, почему сегодня нет нашего Иваныча?
Мы молчали, поглощенные её энергией, и синхронно подняли брови, приглашая продолжить.
— Потому что он сегодня будет встречать нового профессора. Иваныч больше не выдерживает. Возраст берет свое, знаете ли. Уходит, кажется.
— Что?! — выдохнула Зефирка, и её лицо мгновенно озарилось счастливой улыбкой. — А сколько ему лет? Ты его уже видела?
Вера энергично помотала головой, переводя взгляд на меня. Я же сидела, пытаясь переварить эту внезапную, оглушительную новость.
И вот тогда, осознав весь масштаб перемен, я не смогла сдержать улыбку. Наши взгляды встретились и мы втроем торжествующе хлопнули друг друга по ладоням.
Двери распахнулись, и в аудиторию вошла наша куратор. Пока одна. Гул голосов мгновенно сменился волной приветливых улыбок – Анну Александровну у нас искренне любили.
— Ребята, всем доброго дня! — Она вышла в самый центр, замирая перед белизной доски, и весомо обвела нас взглядом. — Отвлекитесь, пожалуйста. У меня важные новости, которые в корне изменят ваш учебный ритм. Наш легендарный Иван Иваныч всё–таки признал, что в семьдесят лет тишина домашнего уюта слаще лекций и бесконечных зачетов. Он уходит на заслуженный покой. Мы все помним его как «кремня» – человека несгибаемых принципов и стахановской закалки.
Она сделала эффектную паузу, и воздух в кабинете, казалось, наэлектризовался.
— А теперь – самое интригующее. Кто же станет преемником? — Аудитория взорвалась аплодисментами, тут же утонув в море восторженного шепота.
Я лишь равнодушно пожала плечами, продолжая методично выкладывать вещи на парту. Чьи–то карьерные перестановки мало трогали мою душу.
— Он молод, — добавила куратор, и я услышала в её голосе предостережение, — но не спешите захлопывать конспекты в надежде на вольности. Сразу предупреждаю: этот человек не знает слова «поблажка». Серьезный, холодный и пугающе умный. Хорошим настроением он балует крайне редко, так что «халявы», друзья мои, не будет.
Зал мгновенно наполнился разочарованным стоном. Я невольно усмехнулась – эта коллективная драма выглядела почти комично. Пока остальные сокрушались о потерянной свободе, я достала планшет. Щелчок стилуса, привычное прикосновение «пера» к стеклу – и мир вокруг начал блекнуть. Я с головой ушла в сплетение линий.
— Прошу вас, не испытывайте его терпение на прочность в первую же неделю! — голос Анны Александровны стал мягче, в нем прозвучала искренняя мольба. — Давайте покажем, что вы – моя лучшая, самая адекватная группа. Я уверена, вы быстро найдете общий язык, и его формат лекций вам понравится.
Куратор попрощалась, сославшись на ворох дел с той самой, красивейшей елкой в холле.
— Ты слышала? Мо–ло–дой! — растягивая слова по слогам, Яра сложила ладошки у щеки в мечтательном жесте. — Надеюсь, он будет похож на Флинна Райдера.
Я поморщилась.
— Ты что, уже о нем мечтаешь? — упрекнула я подругу. — Это немного... не по закону, Яр.
Подруга фыркнула, но в её глазах тут же вспыхнул озорной огонек. Я знала этот взгляд. Он предвещал одну из её сумасшедших, абсолютно безбашенных идей.
— Слушай, — прошептала она, подавшись вперед, — а нарисуешь меня с ним?
— Нет, ни за что! — возмущенно воскликнула я, недовольно глядя на эту безумную девчонку.
— Шучу я, шучу! — оправдалась она. — Но честно... надеюсь, когда–нибудь тебе выпадет шанс нарисовать его портрет. С натуры. И желательно – с голым торсом.
Я поперхнулась воздухом от такой наглости. Спрятав вспыхнувшее лицо за густой завесой рыжих волос, рассыпавшихся по лопаткам, я уткнулась в планшет. В голове билась лишь одна мысль: когда же эта Зефирка наконец образумится?
— Лисичка, вставай! — внезапный шепот подруги и настойчивый толчок в бок заставили меня подчиниться.
Я поднялась, ведомая лишь инстинктом, так и не оторвав взгляда от экрана. Я даже не заметила, как тишина в аудитории стала осязаемой. Стилус продолжал свой танец, выписывая идеальные линии – в этот момент вдохновение накрыло меня с головой, и прерывать его будет преступлением.
Едва опустившись обратно на стул, я снова нырнула в мир цифровых штрихов.
— Итак, схоласты... — дребезжащий, знакомый голос Иван Иваныча заставил аудиторию вздрогнуть. — Перед вами ваш новый наставник. А я, так сказать, выхожу в тираж, отправляюсь в отставку. Но не обольщайтесь: я, как «Брат–2», еще вернусь. Чисто из ностальгии по вашему беспределу!
По залу прокатилась волна мягкого смеха. Краем глаза я уловила движение: Иван Иванович крепко, по–мужски пожал руку своему преемнику и, бросив прощальный взгляд на притихших студентов, вышел за дверь.
А я, не поднимая головы, продолжала вести стилус по холодному стеклу, бережно вырисовывая тончайшие хитросплетения нейронных связей.
— Добрый день, уважаемые студенты, - прозвучал голос. Глубокий, низкий тембр. Непроизвольная дрожь пробежала по моей спине, и я внутренне укорила себя за это. — Меня зовут Дмитрий Дмитриевич Волков. И я прошу обращаться ко мне как «Профессор», исключая все прочие титулы.
Мир вокруг меня не просто замер – он, казалось, треснул.
Этот тембр, эта ледяная интонация, выверенная с психологической точностью... Я знала этот голос.
Слышала его в самых потаенных кошмарах, где за каждым школьным углом меня поджидало новое унижение.
Я медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, оторвала взгляд от светящегося экрана планшета.
У доски стоял он.
От прежнего угловатого подростка с вечно смеющимся, насмешливым взглядом не осталось и следа. Передо мной замер не юноша, а мужчина, чье присутствие заполняло собой всё пространство. Белоснежная рубашка, пришедшая на смену бесформенным толстовкам, безжалостно подчеркивала сокрушительный разворот его плеч.
В его облике царил абсолютный, почти пугающий минимализм: ни тени щетины, ни единого лишнего штриха, который мог бы смягчить суровую архитектуру его лица. Теперь оно казалось изваянным из холодного камня – с острыми лезвиями скул, тяжелой линией прямого носа и губами, застывшими в безмолвном приговоре.
Он был воплощением безупречности – дорогой, стерильной и... ужасающей.
От него веяло той властной строгостью, что не знает милосердия и не прощает слабостей. И лишь глаза остались прежними. Те самые глаза, что годами планомерно втаптывали меня в грязь, клеймя за «ржавое» золото волос и «грязную» россыпь веснушек, заставляя меня мечтать лишь об одном – раствориться, исчезнуть, стать невидимой.
Он не улыбался.
Его взор скользил поверх голов, безмолвно диктуя волю, а я чувствовала, как под этим прессом мои рыжие пряди, которые я с таким трудом научилась принимать, вновь начинают жечь плечи, светя позором.
Человек, который сломал мне психику, теперь пришел учить меня, как ее лечить.