Ты причина по которой треки грустно звучат

Тело неприятно ломило. Нос предательски не дышал. Я еле открыл глаза — казалось, будто не спал несколько суток.

Вместо утреннего кофе и крепкой сигареты — обеденный чай с лимоном. Я надеялся, что он хоть как-то поможет перед сегодняшним концертом.

На телефоне было несколько пропущенных звонков. Ответив, насколько хватило сил, я начал собираться.

Машина казалась ледяной, хотя на улице светило солнце. Вероятно, температура у меня была достаточно высокой. Спустя мучительно долгие полчаса я уже стоял возле концертного зала. Репетиция, подготовка, раздражающий стрим Анара — хотя обычно я был рад его присутствию на концертах.

Полный зал. Сидя в гримёрке, я слышал шум ожидающей толпы. Мне дали какие-то таблетки, чтобы стало легче. Казалось, что линн подействовал бы намного эффективнее. Несколько часов на сцене. Куча выпитой воды. Уйма эмоций. А потом — лишь лёгкое покалывание в ногах от постоянного движения.

Уехал я примерно через час после окончания концерта. Нос ужасно заложило, появился кашель. Пока ехал в аптеку, на телефон пришло сообщение от контакта, который молчал уже около недели.

Фото.

«Все таблетки закончились. Ты с собой пол-аптечки забрал?»

Нахмурившись, я уже хотел написать что-то с недоумением, как фотография, на которой была какая-то упаковка таблеток на фоне почти пустой коробки с медикаментами, исчезла вместе с сообщением.

Затем появились три прыгающие точки.

«Извини, чаты перепутала».

Я потёр переносицу, пытаясь избавиться то ли от заложенности, то ли разобраться в собственных мыслях.

«Как раз еду в аптеку. Не могу не помочь очень нуждающимся».

Отправив сообщение, я сразу подумал, что это прозвучало глупо. Или грубо. Но, пока я размышлял, пришёл ответ.

«Буду очень благодарна. Валя далеко за городом, а попросить больше некого».

И следом — грустный смайлик.

Я усмехнулся и продолжил путь.

Накупив целый пакет лекарств, я направился по уже знакомому адресу. Размышляя о том, что мазь от герпеса и ампулы для очищения крови, наверное, были лишними. Но, судя по всему, у неё закончились вообще все медикаменты, так что новая аптечка «на все случаи жизни» вряд ли будет лишней.

Открыв дверь подъезда ключами друга, который когда то отдал свои запасные, я поднялся на её этаж. Несколько секунд постоял перед дверью, задумавшись. Потом резко развернулся и поспешил в ближайший продуктовоый, который закрывался через пятнадцать минут.

И спустя ещё двадцать минут снова стоял у её двери, но теперь помимо пакета с лекарствами держал в руках торт и печенье.

С таким набором уже ходят не как курьеры. Так приходят в гости. Культурные люди.

Постучав несколько раз, я нервно ждал.

А вдруг она хотела, чтобы я просто занёс таблетки? Она ведь не звала меня в гости. И что, если её жениху не понравится моё «курьерство»?

Ручка дёрнулась. Затем — два щелчка замка.

Дверь приоткрылась.

На пороге стояла Ника.

Я едва не рассмеялся от её вида. Она была в пижаме, с растрёпанными волосами и слегка блестящими от температуры глазами. Обычно Ника выглядела идеально собранной. А сейчас стояла передо мной совершенно домашняя.

В голове тут же мелькнула завистливая мысль.

Её жених может видеть её такой каждый день.

Я сразу отогнал эту мысль.

— Так и будешь стоять?

Она отошла в сторону, пропуская меня внутрь. Босые ноги ступали по холодному полу. Я нахмурился, но ничего не сказал.

Поставив пакет с лекарствами и сладости на стол, я всё же решился что-то сказать.

— Я, конечно, не врач, — хрипло усмехнулся я, снимая куртку, — но по фотографии у тебя там ситуация была примерно «либо грипп, либо экзорцизм».

— Не драматизируй, — Ника закрыла дверь и слабо улыбнулась. — Обычная простуда.

— Ага. Именно поэтому ты выглядишь так, будто неделю выживала в лесу.

Усмехнулся

— Очень смешно.

Она подошла к столу и заглянула в пакет. Сначала в один. Потом во второй.

— Ты серьёзно купил торт?

— Я не знал, что обычно привозят больным девушкам.

— Таблеток бы сполна хватило.

— Это скучно.

Ника тихо фыркнула, доставая упаковки лекарств.

— Боже... Ты реально скупил половину аптеки.

— Я не разбираюсь в этом всём.

— Это заметно. — Она подняла одну из коробок. — Лактозар? Это же для безлактозников.

— Ну что бы было!

Она посмотрела на меня пару секунд, а потом неожиданно рассмеялась. Простуженно, тихо, сдавленно из-за заложенного носа.

И я поймал себя на том, что впервые за весь день перестал чувствовать эту тупую усталость.

Квартира была непривычно тихой. Без чужих шагов, без раздражающего фона телевизора, без ощущения, что здесь есть кто-то ещё.

Только Ника.

И запах чая.

Она собрала лекарства в руки и направилась на кухню.

— Ты одна? — спросил я, проходя следом.

— В смысле?

— Ну... дома.

Она поставила упаковки на столешницу и пожала плечами.

— Да. Мне повезло. На пару дней.

Я молча кивнул.

— Он уехал?

Ника ненадолго замолчала, будто решая, стоит ли вообще отвечать.

— По работе вроде. Я особо не вникала.

Прозвучало слишком безразлично для людей, у которых через несколько месяцев свадьба.

Она открыла шкафчик, достала кружки и только потом добавила:

— И вот как назло заболела именно тогда, когда никого рядом нет.

Я усмехнулся, прислонившись плечом к стене.

— Ну, technically, теперь рядом есть я.

— Ты приехал как аптечный курьер.

— С тортом.

— Да, это очень важное уточнение.

— Между прочим, я старался.

— Это пугает больше всего.

Она поставила чайник, а затем нахмурилась, глядя на меня.

— Ты сам-то как вообще?

— Нормально.

— У тебя голос как у человека, который курил асфальт.

Я напрягся. После концерта голос всегда был хриплый.

— Живой же.

— Пока что.

Я отвёл взгляд, подавляя кашель. Не хватало ещё развалиться прямо здесь.

Ника это всё равно заметила.

Конечно заметила.

— Ты тоже болеешь.

— Немного.

— Гриш.

— Что?

— У тебя глаза красные.

— Это мой природный шарм.

Она закатила глаза и отвернулась к чайнику.

А я завис взглядом на её спине.

Домашняя кофта. Растрёпанные волосы. Ника без всей своей привычной собранности выглядела слишком... настоящей.

Не идеальной.

Живой.

И это цепляло сильнее.

Телефон в кармане завибрировал уже в третий раз за последние минут пять. Я даже не смотрел, кто звонит.

Скорее всего, кто-то из своих.

Может, менеджер.

Может, Анар.

Может, опять какие-то рабочие вопросы после концерта.

Мне сейчас не хотелось слышать никого.

— Ты популярнее президента? — вдруг спросила Ника, не оборачиваясь.

Я напрягся.

— Чего?

— Тебе постоянно кто-то звонит.

— А...

Я быстро достал телефон и сбросил вызов.

— Да это друзья.

— Очень настойчивые друзья.

— Я харизматичный.

— Это не ответ.

— Других нет.

Она хмыкнула, наливая кипяток в кружки.

— И кем ты вообще работаешь?

Вот.

Опять этот вопрос.

Я опустил взгляд на экран телефона, где поверх уведомлений висели фотографии с концерта, отметки, сообщения и сотня непрочитанных чатов.

Хорошо, что она не стояла рядом.

— Да так, — спокойно ответил я. — Всякое.

— Ты в прошлый раз так же сказал.

— А ты?

Метнул стрелку я.

— Что я?

— Ты тоже никогда нормально про работу не рассказываешь.

Ника пожала плечами.

— Там нечего рассказывать. Сижу, исправляю чужие ошибки, иногда ругаюсь с авторами, которые считают себя гениями.

— Звучит весело.

— Иногда хочется убивать.

— О, вот это уже интереснее.

Она наконец поставила передо мной кружку.

— Ты бы видел, сколько людей искренне думают, что запятые — это рекомендация.

Я усмехнулся.

— А если человек талантливый, ему можно без запятых?

— Нет.

— Даже если он очень обаятельный?

— Особенно тогда.

Я сделал глоток чая и поморщился — горячо.

Ника сразу заметила.

— Осторожнее.

И это было сказано так автоматически, так мягко, что внутри что-то неприятно дрогнуло.

Потому что я слишком давно не слышал подобного в свой адрес.

Без скрытого смысла.

Без выгоды.

Просто потому, что человеку не всё равно.

— Кстати, — она прищурилась, садясь напротив, — почему ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик?

— Тяжёлый день.

— Это тоже очень информативно.

— Я сегодня социально exhausted.

— Ого.

Она подняла брови.

— Даже английские слова пошли.

— Это болезнь.

— Точно. Бред начинается.

Я тихо рассмеялся, а затем всё-таки закашлялся, отворачиваясь в сторону.

Грудную клетку неприятно сдавило.

Ника тут же нахмурилась.

— У тебя есть температура?

— Не знаю.

— Ты пил лекарства?

— Возможно.

— Это значит «нет»?

— Это значит, что я взрослый самостоятельный человек.

— То есть нет.

Я хотел что-то ответить, но она уже поднялась со стула.

— Сиди.

— Ты сейчас звучишь как воспитательница.

— А ты ведёшь себя как ребёнок.

— Неправда.

— Правда. Ты приехал больной после своих «дел», привёз мне половину аптеки и делаешь вид, что сам не умираешь.

Я наблюдал, как она роется в пакетах с лекарствами, и чувствовал странное, почти забытое тепло.

Это было неправильно.

Очень неправильно.

Особенно то, насколько спокойно мне было сейчас здесь.

С ней.

В этой тихой кухне.

С дурацким тортом на столе.

И с ощущением, что уходить отсюда не хочется вообще.

Чай немного остыл, но в квартире всё равно оставалось это странное тёплое ощущение — не от температуры, а от того, что здесь кто-то ещё дышал рядом.

Ника наконец села обратно за стол, обхватив кружку обеими руками.

— Ты всегда такой заботливый или это побочный эффект простуды? — хрипло спросила она.

— Это я ещё сдерживаюсь, — ответил я. — Могу начать проверять у тебя горло и измерять температуру губами.

— Даже моя мама так не делала.

— Моя не доверяла градусникам.

Она тихо рассмеялась и потянулась к тарелке с тортом.

— Ты реально купил торт.

— Тебе врач прописал тортом горло смазывать.

Она хихикнула.

— Я всё ещё в недоумении.

— Ешь давай.

— Командир.

Она отрезала кусок, но вместо того чтобы сразу есть, просто посмотрела на него пару секунд.

— Я не помню, когда в последний раз кто-то просто так приносил мне торт, — сказала она тише, чем до этого.

Я на секунду завис, потом пожал плечами.

— Значит, жизнь у тебя скучная.

— Или взрослая.

— Это одно и то же.

Она улыбнулась уголком губ и всё-таки откусила.

Я сделал то же самое.

Минуты две они прошли почти в тишине, прерываемой только звуком чайных ложек и редким кашлем.

Потом Ника вдруг наклонилась и поставила кружку на стол с лёгким стуком.

Я заглянул под стол. Ее босые ноги стояли на холодной плитке.

— Ты опять босиком?

— Мне нормально.

— Тебе не нормально.

— Гриш, я...

— Ника.

Я посмотрел на неё так, что она замолчала на полуслове.

— Пол холодный. Ты болеешь. Это не обсуждается.

Она прищурилась.

— Ты всегда такой командный?

— Только когда вижу, как человек добровольно ухудшает своё состояние.

— Это называется «ходить по своей квартире».

— Это называется «через два дня лежать с осложнениями».

Она закатила глаза, но спорить не стала.

Я встал, прошёл в коридор, открыл шкаф.

— У тебя вообще тапки есть?

— Где-то были.

— Очень точный ответ.

— Я не живу в режиме «готовность к приходу санитарного контроля».

Встав со стула она подошла ко мне. Снова босиком. Я нахмурившись посмотрел.

— На ковер встань.

Грубо. Но она послушалась.

Я нашёл какие-то домашние тапочки, вернулся и поставил их рядом с ней.

— Одевай.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Она посмотрела на тапочки, потом на меня.

— Ты странный.

— Я заботливый.

— Это разные вещи.

— Иногда совпадают.

Пауза.

Она всё-таки медленно надела их.

— Доволен? — спросила она.

— Почти.

— Почти?

— Ты всё ещё выглядишь так, будто собираешься снова пойти босиком через пять минут.

— Контролёр.

— Реалист.

Она тихо фыркнула и откинулась на спинку стула.

— Ладно. Фильм?

— Наконец-то нормальное предложение за вечер.

Мы переместились в комнату.

Гостиная была тёмная, только свет с улицы падал полосами через шторы. За окном — ночь, редкие машины, мокрый асфальт, отражающий фонари.

Ника устроилась на диване, подтянув ноги.

Я сел рядом, чуть ближе к краю, как будто оставляя себе возможность в любой момент встать.

Она взяла пульт.

— Что смотрим?

— Что угодно, только не то, где люди умирают, — сказал я.

— То есть исключаем документалки про твою карьеру во «всяком»?

Я резко повернул голову.

— Это было больно.

— Я старалась.

Она пролистала пару вариантов и включила какой-то фильм, даже не особо объясняя.

Комната погрузилась в мягкий звук.

Минут через десять её телефон завибрировал.

Она даже не сразу посмотрела, но вибрация повторилась.

Потом ещё раз.

— Ого, — протянула она.

— Что?

— Настойчивость уровня «я сейчас приду сам».

Она взяла телефон.

На экране высветилось имя.

Я не видел полностью, но и так понял по её выражению лица — не друг.

Она вздохнула и приняла звонок.

— Да?

Пауза.

Я не слушал специально. Но голос на том конце был слишком резкий даже через динамик.

— Я же сказала, что занята... — спокойно сказала она. — Нет, я не обязана...

Пауза снова.

Я заметил, как её плечи чуть напряглись.

Она перевела взгляд в сторону, будто искала точку опоры.

— Послушай, давай потом обсудим...

И резко:

— Я не игнорирую тебя. Я болею.

Тишина.

Она выдохнула.

— Всё, давай.

И сбросила.

На секунду в комнате стало ещё тише, чем было.

Она просто смотрела в экран.

Я не стал сразу говорить.

Потом всё же спросил:

— Он всегда так разговаривает?

Ника не ответила сразу.

— Иногда, — сказала она наконец. — Когда ему кажется, что он прав.

Я хмыкнул.

— Звучит удобно.

Она усмехнулась, но без радости.

— Он просто переживает.

Я посмотрел на неё.

— Это не переживание.

Пауза.

Она медленно повернула голову.

— А что это тогда?

Я пожал плечами.

— Контроль.

Слово повисло в воздухе.

Ника отвела взгляд.

— Ты не знаешь его.

— Я знаю, как звучит человек, которому всё время надо доказывать, что он не имеет права решать за другого.

Она хотела что-то ответить, но остановилась.

В этот момент у меня завибрировал телефон.

Я почти автоматически взял его, но сразу понял, что это менеджер.

Снова.

Я встал с дивана.

— Извини, — сказал я.

— Работа?

— Типа того.

Я отошёл ближе к кухне, понизил голос.

— Да, я же сказал, что сегодня не...

Пауза.

Я посмотрел в сторону гостиной — Ника не двигалась, но явно прислушивалась.

— Нет, я не могу сейчас обсуждать концерт, — тихо сказал я. — Я занят.

— ...

— Да, я перезвоню.

Сбросил.

Вернулся обратно.

— Извини, — повторил я.

— Концерт? — спросила она.

— Да.. это так. — невнятно ответил я.

— То там.. то тут?

Я усмехнулся.

— За девчонку ту спрашивали, с Питера. Хотят её на разогрев поставить.

Врал.

Она кивнула, но ничего не сказала.

Фильм шёл дальше, но уже не так фоном.

Что-то в воздухе стало плотнее.

Не напряжение.

Скорее понимание, что у каждого здесь есть жизнь за пределами этой комнаты.

И сегодня они оба её игнорируют.

Ника чуть ближе поджала ноги.

Я машинально поправил плед на краю дивана, но остановился на полпути.

И вместо этого просто оставил его как есть.

Потому что вдруг стало понятно — если сейчас встать и уйти, этот вечер закончится слишком правильно.

А хотелось почему-то совсем не правильно.

Фильм уже давно перестал быть фоном.

Он шёл где-то там — на экране, в полутёмной комнате, где свет от телевизора лениво скользил по стенам и лицам, но ни один из нас уже не следил за сюжетом.

Горло у Ники стало легче, дыхание выровнялось. Она перестала постоянно тянуться к салфеткам, и в её движениях появилась та самая мягкость, которая приходит после температуры — когда тело ещё слабое, но уже не ломает.

У меня тоже отпустило. Голова больше не казалась ватной, кашель стал редким, глухим, почти фоновым.

И от этого стало хуже.

Потому что теперь мы оба были слишком в сознании.

Слишком рядом.

Ника сидела чуть боком ко мне, поджав ноги под плед. Я — ближе, чем раньше, уже не у края дивана, но и не полностью рядом, как будто расстояние между нами всё ещё держалось на каком-то последнем, формальном запрете.

Но этот запрет трещал.

Не резко.

Медленно.

Как лёд на тёплой ладони.

Она что-то тихо усмехнулась на сцене фильма — я даже не понял, что именно — и повернула голову ко мне.

И в этот момент я впервые не отвёл взгляд сразу.

Мы просто посмотрели друг на друга чуть дольше, чем нужно.

Секунда.

Вторая.

И в этой паузе было слишком много всего, что мы оба делали вид, что не замечаем весь вечер.

Я первым опустил взгляд, будто раздражённый собой.

— Ты опять на меня смотришь как на человека, который сейчас скажет что-то умное, — пробормотал я.

— А ты опять говоришь так, будто боишься сказать что-то лишнее, — ответила Ника.

Я хмыкнул.

— Может, я просто осторожный.

— Ты не осторожный.

Она чуть придвинулась ближе, не резко — почти незаметно, как движение, которое невозможно остановить, потому что оно уже произошло в теле раньше, чем в голове.

— Ты постоянно себя останавливаешь, — добавила она тише.

Я посмотрел на неё снова.

И на этот раз уже не отступил.

— А ты? — спросил я. — Ты не останавливаешься?

Она не ответила сразу.

И это молчание было честнее любого ответа.

Фильм где-то за нашими спинами сменил сцену, но звук уже почти не воспринимался.

Я поднял руку — медленно, без резкости — и поправил край пледа у её плеча.

Просто жест.

Обычный.

Но она не отодвинулась.

И это было хуже всего.

Потому что в таких моментах всё становится слишком очевидным: случайности заканчиваются.

Она чуть наклонилась ближе.

Слишком близко, чтобы это можно было назвать просто разговором.

И я это понял одновременно с тем, как понял, что уже не хочу делать шаг назад.

Поцелуй случился не как решение.

Скорее как сбой.

Короткий сначала — осторожный, почти проверяющий, будто оба всё ещё пытались убедить себя, что это можно остановить в любой момент.

Но остановить не получилось.

Ника выдохнула мне в губы, и этот выдох сломал остатки дистанции между нами.

Моя рука нашла её плечо, потом чуть ниже — не резко, не нагло, скорее так, как будто всё ещё пытался держать себя в рамках, которые уже давно перестали существовать.

И в этом было самое опасное — не скорость, а то, как естественно это становилось.

Как будто так и должно быть.

Как будто мы просто слишком долго делали вид, что не знаем.

Ника сама не заметила, как подвинулась ещё ближе, почти оказываясь у меня на коленях. Плед сполз куда-то вниз, оставляя открытыми её ноги, и я на секунду замер, когда моя ладонь скользнула по её бедру.

Медленно.

Будто проверяя границы, которые уже трещали по швам.

У неё сразу перехватило дыхание.

Поцелуй стал глубже.

Тяжелее.

Она запустила пальцы мне в волосы, и я тихо выдохнул ей в губы — почти сорвано, будто сам начинал терять контроль.

Моя рука поднялась выше по её ноге, заставляя Нику вздрогнуть, а потом резко притянул её ближе к себе, так, что между нами совсем не осталось расстояния.

Господи.

Это уже давно перестало быть просто поцелуем.

Она чувствовала мое дыхание у своей шеи, чувствовала, как мои пальцы осторожно, но жадно скользят под тонкую ткань её домашней футболки, касаясь кожи на талии.

И от этого внутри всё моментально плавилось.

Ника тихо выдохнула мое имя, когда я оставил поцелуй где-то под её ухом.

Короткий.

Горячий.

Опасный.

Я будто сорвался окончательно после этого.

Прижал её к себе сильнее, провёл ладонью по спине вверх, заставляя футболку собраться под своими пальцами, и снова поцеловал — уже без той осторожности, которая была в начале.

Как человек, который слишком долго себя ограничивал.

Её ладони тоже давно перестали лежать спокойно — скользнули по моим плечам, шее, под ткань футболки, чувствуя горячую кожу под пальцами.

И, кажется, именно это окончательно добило меня.

Я оторвался от её губ всего на секунду, тяжело выдыхая:

— Ника...

Так, будто в одном её имени уже было что-то слишком личное.

Слишком опасное.

Она только посмотрела на него затуманенным взглядом и снова потянулась за поцелуем сама.

И вот тогда телефон зазвонил резко.

Громко.

Ненавидяще громко в этой тишине.

Мы оба замерли.

Ну блять..

Я даже не сразу понял, что это мой.

Вибрация снова.

Имя на экране — менеджер.

Потом ещё один вызов.

И следом сообщение, уже другим тоном, резким, без приветствий:

«Артём попал в аварию. Срочно приедь. Сейчас.»

Мир щёлкнул обратно в реальность так резко, будто кто-то дёрнул за провод.

Я грубо выдохнул.

Сильно.

— Блять..

Коротко.

Посмотрел на Нику.

Она всё ещё была слишком близко.

Слишком настоящая в этом моменте, который уже начал рушиться.

— Мне... — запнулся. — Мне нужно ехать.

Она не ответила сразу.

Только медленно моргнула, будто пытаясь понять, почему воздух снова стал холоднее.

Я встал.
Провёл рукой по лицу.
Потом, не глядя на телефон, снова посмотрел на неё.

И это было хуже любых слов.

— Прости.

Она чуть кивнула.

Очень сдержанно.

Как человек, который уже привык, что «сейчас» всегда важнее, чем «потом».

Я уже развернулся к двери.

Но на секунду остановился в прихожей.

И прежде чем выйти, резко вернулся.

Это было не продуманно.

Скорее — окончательный срыв.

Я взял её за запястье, притянул к себе и поцеловал снова.

Быстро.

Глубже.

Без попытки остановиться.

Как будто ставил точку в том, что не имеет права продолжаться.

Потом отпустил.

И уже не оглядываясь, вышел.

Дверь закрылась.

А в квартире осталась тишина, в которой фильм продолжал идти, как будто ничего не произошло.