Чужие страницы

Утро.

Ллойд, как обычно, заварил чай. Поставил кружку на стол - себе, вторую позже, для Харуми, когда проснётся. Она ещё спала - или притворялась, он уже перестал разбирать.

Он оделся, попутно собирая всё нужное для пар. Конспект по теории литературы куда-то завалился. Ллойд порылся в тумбочке, в рюкзаке, на столе - нашёл под ноутбуком и сунул в папку.

В спешке он не заметил, что чёрный блокнот остался лежать на виду. Рядом с ноутбуком.

Он вышел бесшумно.

- - -

День.

У Харуми было окно в расписании. Пару отменили, из-за чего она вернулась в комнату раньше обычного - к часу дня, когда Ллойд ещё сидел на лекциях.

Она скинула куртку на стул, села за свой стол. Взяла карандаш - и замерла.

На столе Ллойда лежал чёрный блокнот.

Она видела его раньше в тумбочке. Закрытым. Спрятанным. А сейчас он просто лежал на виду, как обычная тетрадь, будто так было всегда.

Не открытый. Но доступный.

Харуми смотрела на него несколько секунд. Потом отвернулась. Взяла карандаш в попытках что-то нарисовать.

Линия вышла кривой. Она стёрла. Провела другую - не лучше.

Блокнот был прямо в поле зрения. Она не могла не видеть его. Чёрная обложка. Потёртый корешок. И внутри - он. Его мысли. Его страхи. Его боль, о которой она уже знала.

«Не надо», - сказала она себе. - «Закрой глаза и уйди».

Она не ушла.

Харуми встала. Подошла к его столу и остановилась. Смотрела на блокнот, как на змею, которая может укусить - или которую можно погладить, если не бояться.

- Ты дура, - прошептала она вслух.

И открыла блокнот.

Не с первой страницы. Блокнот сам раскрылся где-то в середине - там, где лежала старая, выцветшая закладка.

Она начала читать. Почерк был неровнее, чем в тех записях, которые она видела раньше. Буквы скакали, строчки съезжали вниз. Это было давно. Очень давно. Сейчас у него более красивый и ровный почерк.

«Отец опять не смотрит на меня. Сидит в своей комнате, уставившись в стену. Даже когда я говорю - не слышит или делает вид.
Интересно, что будет, если я уйду из дома? Соберу рюкзак и просто уйду. Он заметит? Или только через неделю? Когда кончится еда в холодильнике. Или он сходит в магазин и забудет, что я с ним жил?
Я скучаю по времени, когда мы были... не знаю, дружной семьёй.
А была ли она вообще? Может, мне это только кажется. Может, я придумал себе эти воспоминания, и их не существовало вовсе. Мать с тёплыми руками. Отец, который улыбается. Стол, за которым мы все сидим вместе и нам хорошо.
Её нет уже давно. Его - тоже нет, даже когда он рядом.
Он смотрит сквозь меня, будто меня никогда и не существовало.
Иногда мне кажется, что я один на всём свете. И никому до меня нет дела».

Харуми дочитала. Перечитала последнюю строчку. Ещё раз. И ещё.

«Никому до меня нет дела».

Она стояла в комнате с чужим блокнотом в руках и чувствовала, как внутри что-то ломается.

Она закрыла блокнот. Положила на место - точно так же, как он лежал, чтобы создать видимость, что его не трогали. Хотя откуда он мог запомнить? Он же наверняка спешил.

Она отошла к своей кровати. Села и обхватила колени руками.

В голове пульсировало: «Никому до меня нет дела. Никому. Никому».

А ей было дело. Даже если с ним всё произошло давно, она была уверена, что сейчас дела у него не лучше. Ей было больно. Но она не могла сказать. Потому что если скажет - придётся признаться, что она читала. А если признается - он возненавидит её. И будет прав. Она сама ненавидит себя за это.

Харуми не рисовала весь день. Сидела и смотрела в стену. Ждала вечера.

- - -

В это же время Ллойд, как обычно, сидел на паре.

Лекция по стилистике тянулась бесконечно. Преподавательница что-то рассказывала про метафоры и эпитеты, но Ллойд не слушал. Он смотрел в окно и думал.

Он вспомнил, как утром торопился. Как искал конспект. Как сунул его в рюкзак. И как - кажется - оставил блокнот на столе.

Харуми сегодня освободилась раньше и вернулась в комнату тоже рано. Она могла увидеть. Могла открыть. Могла...

Он сжал ручку так, что она хрустнула.

- Нет, - сказал он себе мысленно. - Она не станет. Она не такая.

Но он сам не знал, какая она. Она рисовала чёрные пятна, когда ей было больно. Она пила чай по утрам, который он заваривал. Она могла пропадать на подработке. Она однажды сказала ему «ты не один». А потом замолчала. Изменилась. Стала смотреть на него как-то странно - с примесью вины и жалости.

Что, если она уже читала? Что, если поэтому она такая? А может, я накручиваю себя?

Ллойд хотел бы встать и уйти, проверить, на месте ли, спросить у неё. Но сам отчасти понимал, что это могут быть просто непрошеные мысли, да и преподавательница была строгой - за выход без уважительной причины ставила пропуск. А пропуски могли лишить стипендии.

Он остался сидеть. Смотрел в окно и слушал лекцию.

- - -

Вечером Ллойд вернулся позже обычного. Харуми сидела на своей кровати, обхватив колени. Перед ней лежал чистый лист и карандаш.

Он скинул вещи и подошёл к своему столу. Блокнот лежал на месте.

Чуть сдвинут.

Или ему казалось? Он не был уверен. Не мог вспомнить точно, как именно он оставил блокнот утром. Может, он всегда лежал чуть наискосок. А может, она открывала.

Он не спросил. Положил блокнот в тумбочку, а уже через пару минут стал работать в ноутбуке.

Харуми не поднимала глаз. Её пальцы сжимали край одеяла.

- Ты сегодня заходила в комнату днём? - спросил он. Голос ровный, без обвинения. Просто вопрос.

- Конечно, - ответила она. - У меня сегодня пары раньше закончились.

- Понятно.

Он не спросил: «Ты видела блокнот?» Не спросил: «Ты открывала?» Он не был готов к ответу. Потому что если она скажет «да», что он будет делать? Кричать? Молчать? Он не знал. А если скажет «нет», то что она о нём подумает?

Харуми тоже молчала. Она ждала прямого вопроса, чтобы солгать - или признаться, но он не спросил.

Они сидели каждый на своей кровати. Тишина стала слишком плотной.

- - -

Ночь.

Ллойд, кажется, заснул. Дыхание выровнялось, стало глубже. Харуми лежала на спине, глядя в потолок. В голове - его строчки. «Один на всём свете. Никому до меня нет дела». Вновь и вновь она обдумывала старую фразу.

Она хотела прошептать: «Мне есть». Не смогла.

Тишина давила на неё. Харуми повернулась на бок, посмотрела на его кровать. В темноте - только силуэт.

Она не могла больше лежать и смотреть то в потолок, то в стену. Нашла свой блокнот в тумбочке и открыла его.

«Он оставил блокнот на столе. Может, случайно. Может, проверял меня. Я всё равно открыла.
Я нашла старую запись. Такую старую, что бумага пожелтела по краям. Он писал про отца. Про то, что тот не смотрит на него. Про то, что он не знает, была ли у них когда-нибудь дружная семья. Про то, что ему кажется, будто он один на всём свете. И никому до него нет дела.
А мне есть.
Мне есть, чёрт возьми. Но я не могу сказать. Потому что если скажу - придётся признаться, что я читала. А он меня возненавидит.
Я не хочу этого, но он будет прав.
Он спит и не знает, что я не сплю. Не знает, что я знаю его боль. Не знает, что я запоминаю каждое слово из его блокнота, которое очень цепляет.
Я такая же, как мать. Она забирала чужое, не спрашивая. Я забираю его мысли. Делаю их своими. А обратно отдать не могу - потому что не умею.
Он думает, что никому не нужен. А я здесь. Но я не могу сказать. Потому что я трусиха. Потому что я боюсь, что если он узнает - он не простит. И тогда я потеряю единственного человека, которому не всё равно.
Между нами - тысяча несказанных слов.
Если он узнает - я его потеряю. Наверное, я этого и заслуживаю.
Наверное, я всегда знала, что разрушаю всё, к чему прикасаюсь».

Она закрыла блокнот и сунула обратно в тумбочку.

Харуми легла. Натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

За окном начинало светать.

- - -

Утром Ллойд заварил чай. Поставил кружку на её тумбочку. Молча. Как всегда.

Харуми сидела на кровати, сжимая одеяло.

Он собрался, но у двери задержался на секунду - спиной к ней.

- Харуми.

Она подняла голову.

- Если захочешь... ну, не знаю. Поговорить там, то я здесь.

Он не обернулся. Вышел.

Харуми смотрела на дверь долго. Потом перевела взгляд на кружку. Пар ещё шёл. Чай был горячим.

Она взяла кружку и сделала глоток. В последнее время он стал горчить.

Но сегодня горечь чувствовалась острее. Потому что теперь она knew: он сказал «я здесь». А она не ответила. И не знала, ответит ли вообще.

В тумбочке лежали два блокнота. Один - полный вины. Другой - одиночества, детских воспоминаний, которые она украла и сделала своими.

Но никто из них не смог сделать первый шаг.

to be continued