ХГЧ
Всё началось с мелочей. Сначала Слава просто чувствовал странную, разлитую по телу усталость, которую упрямо списывал на жару. Июль в этом году выдался аномально знойным, кондиционеры в офисе работали на пределе, но воздух всё равно оставался тяжёлым, плавящимся.
— Ты бледный, — заметил Михаил как-то утром, наблюдая, как Слава пьёт кофе, морщась, словно тот был горьким. — Плохо спал?
— Нормально спал, — отмахнулся Слава, хотя на самом деле сон его был тревожным, прерывистым, полным странных, расплывчатых сновидений. — Это всё духота. К концу недели перемена погоды обещают.
Михаил посмотрел на него тем особенным взглядом, который означал: «Я тебе не верю, но спорить сейчас бесполезно». Он промолчал, но Слава чувствовал на себе его внимание весь день — пристальное, оценивающее, беспокойное.
Через неделю добавилась тошнота. Лёгкая, почти незаметная, но противная. По утрам Слава с трудом заставлял себя проглотить хотя бы тост, а запах свежесваренного кофе, который раньше был ритуалом, теперь вызывал странное отторжение.
— Может, ты отравился чем-то? — Михаил застал его склонившимся над раковиной в ванной, с мокрым лицом и побелевшими губами. — Слава, так нельзя. Надо к врачу.
— Миш, это просто жара, — Слава выпрямился, вытирая лицо полотенцем, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Перегрелся на совещании, там солнце прямо в окно светило. Всё нормально. Мне уже лучше.
Он лгал. Ему не было лучше. Но он так привык быть сильным, так привык держать удар, что признать слабость — даже перед собственным мужем — казалось невозможным.
Прошло ещё две недели. Слава научился скрывать. Пил мятный чай вместо кофе, ссылаясь на то, что «решил сократить кофеин». Ел меньше, говоря, что на диете. Спал больше, объясняя это усталостью после тяжёлого проекта. Он почти поверил в эти объяснения сам.
Но Михаил не верил. Он видел то, что Слава старательно прятал: синяки под глазами, которые не проходили даже после выходных; болезненную чувствительность к запахам, из-за которой Слава перестал заходить в столовую; и эту новую, пугающую хрупкость, появившуюся в его движениях.
Развязка наступила в четверг, на плановом совещании.
Слава докладывал по итогам квартала. Говорил чётко, уверенно, цифры сыпались из него как отлаженный механизм. Михаил сидел напротив, делал вид, что изучает документы, но на самом деле не сводил с него глаз. И он видел, как постепенно бледнеет лицо Славы, как выступает испарина на лбу, как пальцы, сжимающие указку, начинают мелко дрожать.
— …таким образом, показатели выросли на двенадцать процентов по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, что говорит об эффективности внедрённых изменений, — Слава запнулся на полуслове. Его взгляд на секунду стал расфокусированным, он опёрся рукой о стол. — Прошу прощения… мне нужно… — Он сделал шаг, пытаясь дойти до стула, но ноги подкосились.
Михаил сорвался с места раньше, чем кто-либо успел осознать происходящее. Он подхватил Славу за мгновение до того, как тот рухнул на пол, прижал к себе, чувствуя, как дрожит его тело, какая горячая и влажная у него кожа.
— Всё, хватит, — сказал он тихо, но так, что в голосе зазвенела сталь. — Собрание окончено. Все вышли.
Коллеги зашевелились, зашушукались, но никто не посмел возразить. Через минуту переговорная опустела.
— Слава, слышишь меня? — Михаил опустился на колени, удерживая его в вертикальном положении. — Смотри на меня. Дыши медленно. Вот так. Я здесь.
Слава с трудом сфокусировал взгляд. Его лицо было пепельно-серым, губы — почти белыми.
— Я… просто перегрелся, — прошептал он. — Сейчас пройдёт.
— Нет, не пройдёт, — Михаил говорил ровно, но в его голосе дрожала едва сдерживаемая паника. — Ты идёшь к врачу. Сейчас. Я не спрашиваю, я ставлю перед фактом.
Он не слушал слабые возражения. Подхватил Славу на руки, игнорируя его сдавленное «я сам могу, поставь меня», и понёс к выходу из офиса, под изумлёнными взглядами секретарей и менеджеров. Кольца на их пальцах сверкали в свете ламп, и теперь никто не мог сказать ни слова против.
В машине Слава сидел, откинувшись на спинку сиденья, с закрытыми глазами. Михаил то и дело бросал на него быстрые, встревоженные взгляды, сжимая руль так, что костяшки белели.
— Дыши, — повторял он. — Мы скоро будем. Всё будет хорошо.
— Я думал, это пройдёт, — вдруг тихо сказал Слава, не открывая глаз. — Думал, если делать вид, что всё нормально, оно само рассосётся. Глупо, да?
— Глупо, — согласился Михаил. — И очень по-твоему. — Он протянул руку и накрыл его ладонь своей. — Но теперь я здесь. И больше я тебе этого не позволю. Понял?
Слава слабо улыбнулся, не размыкая век.
— Понял.
В больнице было прохладно, пахло лекарствами и стерильной чистотой. Михаил заполнял бумаги, отвечал на вопросы регистратуры, его голос был спокойным, но Слава видел, как напряжена его спина, как сведены плечи. Он держался, потому что Славе нужна была его уверенность. Но внутри, Слава знал, бушевала та самая, дикая, животная тревога, которую Михаил умел показывать только в самые отчаянные моменты.
Приём вёл пожилой врач с усталыми, но внимательными глазами. Он задавал вопросы, слушал пульс, смотрел карту. Потом отправил на анализы.
Ожидание было самым тяжёлым. Они сидели в пустом коридоре, держась за руки, и молчали. Слава чувствовал, как отчаянно колотится его сердце, и не знал, от чего больше — от страха или от этого молчаливого присутствия рядом.
— Что бы там ни было, — сказал Михаил, не глядя на него, — мы справимся. Ты слышишь? Мы. Вместе.
— Я слышу, — ответил Слава.
Врач вошёл в кабинет, неся в руках распечатки анализов. Его лицо было сосредоточенным, но не встревоженным — скорее, озадаченным. Он посмотрел на Славу, потом на Михаила, потом снова на бумаги.
— Станислав Витальевич, — начал он, усаживаясь за стол. — Скажите, вы наблюдались у врача в последние месяцы? Проходили какие-либо обследования?
Слава покачал головой, чувствуя, как холодеют пальцы в руке Михаила.
— Нет. Я был занят на работе. Думал, просто переутомление.
— Понятно, — врач отложил бумаги и посмотрел на него поверх очков. — У вас, Станислав Витальевич, критически низкий уровень прогестерона. И очень высокая концентрация ХГЧ. Вы понимаете, о чём я говорю?
Слава замер. Воздух в кабинете вдруг стал невероятно плотным, почти осязаемым. Он слышал, как где-то очень далеко, за стеной, прозвенел чей-то телефон, как зашумела вода в трубах. Но все эти звуки доносились словно сквозь толщу ваты.
— ХГЧ? — переспросил Михаил. Его голос был ровным, но рука, сжимавшая ладонь Славы, вдруг стала влажной. — Это значит…
— Это значит, что Станислав Витальевич беремен, — спокойно подтвердил врач. — Срок — примерно восемь-девять недель. И, судя по анализам, беременность протекает с серьёзными осложнениями. Организм истощён, стресс, отсутствие наблюдения… — он покачал головой. — Если мы не примем меры немедленно, вы рискуете потерять плод.
Слова падали в тишину кабинета, тяжёлые, неумолимые. Слава смотрел на врача, на его шевелящиеся губы, и не мог понять, почему тот говорит так спокойно о чём-то, что только что раскололо его мир на «до» и «после».
Беремен. Он беремен. От Михаила. В них двоих теперь есть кто-то третий. Маленький, беззащитный, уже сформировавшийся. Который может исчезнуть, если…
— Госпитализация, — врач уже писал что-то в карте. — Немедленно. Капельницы, гормональная поддержка, строгий постельный режим минимум на неделю. Прогноз благоприятный, если начать лечение прямо сейчас. Но медлить нельзя.
Он поднял взгляд, ожидая реакции. И увидел не Славу, который сидел, парализованный этой новостью, а Михаила, который уже поднялся, уже взял направление, уже поворачивался к выходу, не отпуская руки мужа.
— Где оформлять? — спросил он. Голос был стальным. — Что нужно подписать?
Через час Слава лежал в отдельной палате, в белой, стерильной постели, с капельницей в вене. За окном медленно угасал июльский вечер, окрашивая небо в глубокий синий. В палате было тихо, только мерно попискивал монитор, отслеживая пульс и давление.
Михаил сидел рядом, сжимая его руку. Он не говорил ни слова с тех пор, как Славу перевели в палату. Просто сидел, смотрел на него, гладил большим пальцем костяшки его пальцев.
— Ты злишься? — прошептал Слава. Впервые за всё время его голос звучал по-настоящему слабо, по-детски беспомощно. — Я должен был заметить раньше. Должен был понять. Я всё время думал, что это просто усталость, просто жара, просто… а оказалось…
— Замолчи, — тихо сказал Михаил. Он поднёс его руку к своим губам и поцеловал. Потом ещё раз. И ещё. — Я не злюсь. Я в ужасе. Я в панике. Я хочу найти машину времени, чтобы вернуться на месяц назад и заставить тебя пойти к врачу силой. Но я не злюсь.
Он поднял на Славу глаза. В них блестела влага, которую Михаил Александрович, несгибаемый начальник отдела и грозный альфа, не позволял себе показывать ни при каких обстоятельствах.
— Ты… ты даже не знал. Ты думал, что болеешь. А оказалось, что ты носишь под сердцем… нашего ребёнка. — Его голос сорвался на этом слове. — Нашего. Славы и Миши. Который уже есть. Который может не выжить, если мы будем такими же слепыми и гордыми.
Слава смотрел на него, и по его щекам текли слёзы. Он не пытался их вытирать.
— Я боюсь, — признался он. — Очень боюсь. Не за себя. За него. И за нас.
— Я тоже боюсь, — ответил Михаил. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Помнишь, что ты сказал мне тогда, в самолёте? «Я не могу больше ждать». А я ответил: «Хорошо». Так вот, сейчас я говорю то же самое. Ты боишься — хорошо. Я боюсь — хорошо. Мы боимся вместе. И мы вместе будем делать всё, чтобы этот маленький… этот наш маленький выжил. Понял?
Слава кивнул, не в силах вымолвить слово.
— И ещё, — Михаил сжал его руку крепче. — С этого момента никакой самодеятельности. Никакого «я сам». Ты будешь слушаться врачей, будешь отдыхать, будешь есть то, что тебе полезно, и делать то, что тебе говорят. Я буду рядом. Каждую минуту, когда смогу. И если ты попробуешь снова сделать вид, что всё в порядке, когда на самом деле тебе плохо, я… я не знаю, что я сделаю. Но тебе не понравится.
Слава слабо улыбнулся сквозь слёзы.
— Это угроза?
— Это обещание.
Они замолчали. За окном окончательно стемнело, и в палате зажёгся мягкий, приглушённый свет. Капельница мерно капала, вливая в истощённый организм жизненно важные гормоны. Где-то далеко, в невидимом, крошечном пространстве внутри Славы, билось маленькое сердечко. Оно ещё не знало, что его уже любят. Что за него уже боятся. Что ради него уже готовы на всё.
— Миш, — позвал Слава тихо. — А как мы его назовём?
— Не знаю, — честно ответил Михаил. — Давай сначала убедимся, что у него всё будет хорошо. А потом будем думать об именах.
— Договорились, — Слава закрыл глаза, чувствуя, как усталость наконец накрывает его с головой. — Только ты не уходи.
— Никуда не уйду, — пообещал Михаил.
Он сидел в больничном кресле, неудобном и жёстком, держал руку спящего Славы и смотрел, как на мониторе пульс сменяет один ровный ритм за другим. В его голове проносились тысячи мыслей — о работе, которую придётся отложить, о врачах, с которыми нужно будет консультироваться, о доме, который нужно подготовить к появлению нового человека. Но главной, заглушающей все остальные, была одна: «Я стану отцом. Мы станем родителями».
И это было страшнее всего, что с ним когда-либо случалось. И прекраснее.
Он поднёс руку Славы к своим губам и замер, чувствуя, как под его пальцами бьётся тонкий, живой пульс. Два пульса. Один — сильный, уверенный. Другой — едва уловимый, совсем новый. Их общий.
— Всё будет хорошо, — прошептал Михаил в тишину палаты. — Я обещаю.