Ссора
Славу выписали через десять дней. Он обратился к акушеру и начал наблюдение, а наблюдать было за чем. Беременность проходила тяжело: живот тянуло, кости выворачивало, желудок скручивало в тугой узел. Слава не мог работать, временно передал свой отдел Михаилу, иногда подсказывая нюансы, о которых альфа не знал. Часто прокапывался на дневном стационаре.
Прошло ещё две недели. Слава держался из последних сил — бледный, осунувшийся, но несгибаемый. Он не понимал, что происходит, пока очередной приглашённый врач не сказал о несовместимости его и малыша, предлагая прервать беременность.
Слава встретил новость яростью. Он не давал согласия и не позволял обеспокоенному альфе это сделать. Михаил уже ничего не понимал, он боялся потерять Славу, но Слава его не слушал и поругался с альфой жёстко, беспощадно.
Ссора началась внезапно, как удар грома среди ясного неба, хотя тучи сгущались уже давно.
Михаил вошёл в палату дневного стационара, где Слава сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и с порога начал говорить — сбивчиво, горячо, не в силах больше держать в себе эту ледяную, сводящую с ума тревогу:
— Я говорил с профессором. Он лучший в стране по этой патологии. Слава, у тебя резус-конфликт в тяжёлой форме, твой организм отторгает плод, иммунная система атакует его как чужеродное тело. С каждой неделей становится только хуже. Если мы не прервём сейчас, ты можешь…
— Нет, — оборвал его Слава, даже не повернув головы. Голос его был тихим, но твёрдым, как гранит.
— Слава, послушай меня! — Михаил подошёл ближе, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Речь не просто о ребёнке, которого ещё нет! Речь о тебе! Если процесс зайдёт слишком далеко, пострадают твои почки, печень, сердце! Ты можешь остаться инвалидом! Ты можешь…
— Я сказал — нет! — Слава резко обернулся, и Михаил увидел его глаза — воспалённые, красные от бессонницы, но горящие такой отчаянной, такой дикой решимостью, что у него перехватило дыхание. — Ты предлагаешь мне убить нашего сына, потому что это сложно? Потому что ты боишься?
Михаил вздрогнул от слова «убить», но не отступил.
— Я боюсь потерять тебя! — выкрикнул он, и этот крик, вырвавшийся из самой глубины, прозвучал в стерильной тишине палаты оглушительно. — Ты слышишь?! Я боюсь, что ты умрёшь! Что останусь один в этой чёртовой квартире, которую мы выбрали вместе, с твоими дурацкими цветами на балконе и твоим запахом на подушках! Я боюсь, Слава! Я не хочу быть героем, я не хочу быть сильным, я хочу, чтобы ты жил! Любой ценой!
Слава смотрел на него, и в его взгляде боролись ярость и боль. Он поднялся с кресла, и хотя был слаб, хотя ноги дрожали, в нём чувствовалась та же несгибаемая сталь, что когда-то заставила его встать на колени перед дверью незнакомца.
— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Ты никогда не поймёшь. Это не просто «плод». Это не просто «ребёнок, которого ещё нет». Это наш сын. Который уже слышит мой голос. Который толкается по ночам, когда я пытаюсь уснуть. Который, — его голос дрогнул, — у которого уже бьётся сердце. Я слышал его на УЗИ. Оно бьётся быстро-быстро, как у птенца. И ты предлагаешь мне сказать: «Извини, малыш, твой папа испугался. Ты нам не нужен»?
— Я не говорю, что он не нужен! — Михаил схватил его за плечи, встряхнул, и в этом жесте было отчаяние, а не гнев. — Я говорю, что без тебя он тоже не нужен! Что ты важнее! Что я выбираю тебя, только тебя, всегда тебя!
— А он не выбирает! — Слава вырвался, отступил на шаг, вжимаясь спиной в холодное стекло. — Он уже здесь! Он уже есть! И я не дам тебе его убить! Слышишь?! Не дам!
— Ты с ума сошёл! — Михаил ударил кулаком по стене, оставляя на безупречной больничной краске глубокую вмятину. — Ты слышишь себя?! Ты говоришь как фанатик, как сектант, как… — Он задохнулся, не в силах подобрать слово. — Я не позволю тебе пожертвовать собой ради призрака!
— Это не призрак! — закричал Слава, и слёзы наконец хлынули из его глаз, обжигающие, солёные. — Это наш сын! Твой и мой! Он хочет жить! И я не имею права отнимать у него эту жизнь только потому, что тебе страшно!
— А мне плевать на права! — Михаил схватил его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Мне плевать на мораль, на долг, на всё! Ты — моя ответственность! Ты — моя семья! Я поклялся защищать тебя, и я не нарушу эту клятву, даже если ты сам просишь меня об обратном!
— Тогда ты нарушишь другую! — Слава вывернулся, оттолкнул его, и в его голосе зазвенели истерические ноты. — Клятву, которую мы дали друг другу, когда надевали эти кольца! Быть вместе! Вместе, ты понимаешь?! Не «я выбираю тебя, а ребёнок пусть погибает»! А вместе — всё преодолевать, всё выносить, всё терпеть! Ты обещал мне это! Ты клялся!
— Я клялся защищать тебя! — Михаил, который никогда не плакал, сейчас не сдерживал слёз. Они текли по его щекам, смешиваясь с потом и гневом. — И я защищу! Даже от тебя самого!
— Тогда уходи! — крикнул Слава, указывая дрожащей рукой на дверь. — Если ты не можешь быть со мной в этом — убирайся! Я не хочу тебя видеть!
Повисла оглушительная тишина. Михаил замер, глядя на него с выражением такой невыносимой боли, что Слава на секунду почти отступил. Почти. Но гордость, страх, отчаяние — всё сплелось в тугой, неразрывный узел.
— Ты не это имеешь в виду, — тихо сказал Михаил. Голос его сел, сорвался. — Ты не можешь это иметь в виду.
— Уходи, — повторил Слава, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть его лица. — Просто… уйди. Пожалуйста.
Михаил стоял ещё долго. Секунду. Минуту. Вечность. Потом медленно, тяжело, будто поднимая непомерный груз, шагнул к двери.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Что бы ты сейчас ни думал. Что бы ни говорил. Я люблю тебя. И никуда не уйду. Даже когда ты меня гонишь. Даже если ты никогда больше не захочешь меня видеть. Я буду здесь. Рядом. Всегда.
Дверь закрылась. Слава остался один.
Он стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрел, как внизу, на больничной парковке, зажигаются огни машин. Он не видел, как Михаил вышел из здания, как сел в машину, как долго сидел, сжимая руль побелевшими пальцами. Не видел, как тот наконец уехал, оставляя за собой полосу красных стоп-сигналов, растворяющихся в вечерних сумерках.
Он просто стоял и плакал. Беззвучно, без рыданий, только слёзы, бесконечным потоком стекающие по щекам и капающие на подоконник.
Внутри него слабо, едва ощутимо, шевельнулся малыш. Будто спрашивал: «Папа, что случилось? Почему ты плачешь?»
— Всё хорошо, — прошептал Слава, прижимая ладонь к животу. — Всё будет хорошо. Я тебя не отдам. Никому не отдам. Даже ему. Даже если он этого хочет.
Но он знал, что Михаил не хочет. Михаил просто боится. Так же сильно, как и он сам. Только страх у них разный.
Слава боялся потерять сына.
Михаил боялся потерять Славу.
И оба эти страха, столкнувшись, разнесли их хрупкий, только что построенный мир в щепки.