Воскресенье
Слава проснулся от того, что солнечный зайчик, отразившись от стеклянной вазы на подоконнике, настойчиво щекотал ему веки. Он поморщился, попытался отвернуться и уткнулся носом в тёплую, чуть колючую грудь Михаила.
Тело отозвалось тупой, сладкой болью во всех местах, которые вчера были полем битвы и любви одновременно. Слава замер, прислушиваясь к себе. Обычно после такой ночи его накрывало волной стыда, потребности в очищении, в ритуале. Но сегодня утром ничего этого не было. Была только глубокая, разлитая по каждой клетке истома и странное, новое чувство… завершённости.
Он осторожно поднял руку и посмотрел на безымянный палец. Кольцо было на месте. Металл, уже успевший нагреться от его кожи, тускло блестел в утреннем свете. Слава повернул руку так и эдак, разглядывая тонкую платиновую полоску, и поймал себя на том, что улыбается.
— Ты опять не спишь и думаешь, — раздался хриплый со сна голос над ухом. Михаил не открывал глаз, но его рука, лежавшая на спине Славы, лениво скользнула вверх и запуталась в его волосах. — И опять мысли громкие.
— Я думаю, что нам нужны шторы, — серьёзно ответил Слава. — Этот солнечный зайчик — террорист. Он пытался меня ослепить.
— Угу. — Михаил всё ещё не открывал глаз, но его губы тронула лёгкая улыбка. — Убей его подушкой. И спи дальше. Воскресенье.
— Не могу. Я голодный.
— В холодильнике есть вчерашняя паста.
— Я хочу горячий завтрак. С беконом.
— Бекон в морозилке.
— Значит, разморозить.
Михаил вздохнул с трагическим выражением человека, которого разлучают с подушкой ради несправедливого требования, но в его вздохе не было ни капли настоящего раздражения. Он открыл глаза, посмотрел на Славу с выражением «ну ты и тиран» и всё-таки сел на кровати.
— Ладно. Бекон так бекон. Но ты моешь посуду.
— Договорились, — Слава довольно потянулся, не обращая внимания на протестующие мышцы. — И кофе мне сделай. Покрепче.
— Может, тебе ещё и в постель подать? — проворчал Михаил, но уже поднимаясь и натягивая домашние штаны.
— Вообще-то, да. Я сегодня заслужил. Вчера, если ты помнишь, я очень старался.
Михаил обернулся уже от двери. В его взгляде мелькнуло что-то очень тёплое, глубокое, личное.
— Помню, — тихо сказал он. — Я всё помню.
Он вышел в коридор, и через минуту из кухни донеслось шипение разогреваемой сковороды и характерный щелчок кофемашины.
Слава остался лежать, глядя в потолок. Их потолок. В их квартире. Он перевёл взгляд на стену напротив, где всё ещё не висело ни одной картины, на пустой подоконник без цветов, на голый торшер в углу. Всё здесь было новым, чужим, необжитым. Но утро начиналось с бекона, кофе и ворчания Михаила, и этого было достаточно, чтобы пространство вокруг наполнялось жизнью.
Он потянулся за телефоном, лежащим на тумбочке, и сделал фотографию своего безымянного пальца с кольцом на фоне смятой простыни. Отправил Михаилу с подписью: «Экспонат №157. Утро после сцепки. Чувствительность: запредельная. Требуется срочная реанимация беконом и кофе».
Ответ пришёл через минуту: «Экспонат принят в коллекцию. Реанимация готовится. Ожидайте курьера с завтраком в постель. Курьер будет ворчать, но ему нравится».
Слава улыбнулся и отложил телефон. За тонкой стенкой кухни шипел бекон, пахло свежемолотым кофе, и где-то далеко, в соседнем дворе, лаяла собака. Обычное воскресное утро. Самое обычное. И самое бесконечно драгоценное.
Михаил вошёл в спальню с подносом — на тарелке аккуратно выложенный бекон и яичница, в чашке дымился кофе, рядом лежала вилка, завернутая в салфетку. Он поставил поднос на тумбочку, сел на край кровати и посмотрел на Славу тем особенным взглядом, который был только для него.
— Приятного аппетита, — сказал он. — Экспонат.
Слава взял чашку, отхлебнул кофе и закрыл глаза от удовольствия.
— Ты лучший, — выдохнул он. — Даже когда ворчишь.
— Я не ворчу. Я выражаю конструктивное несогласие с необоснованными требованиями.
— Это называется «ворчать», Миша.
— Это называется «жить с тобой», Слава.
Он наклонился и поцеловал его в макушку. Коротко, буднично, но с той невысказанной нежностью, которая теперь всегда была между ними.
— Ешь давай, — сказал он, поднимаясь. — А я пока позвоню в службу доставки, уточню, когда привезут диван. Если мы хотим успеть до осени, пора шевелиться.
— Угу, — Слава уже уплетал бекон. — Шевелись. Я в тебя верю.
Михаил вышел в гостиную, и вскоре оттуда донеслись обрывки делового разговора — сроки, габариты, удобное время. Голос у него был ровный, уверенный, тот самый, которым он подписывал многомиллионные контракты и ставил на место зарвавшихся партнёров. Слава слушал этот голос и думал о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Ещё полгода назад этот голос отдавал ему приказы в темноте, требуя абсолютного подчинения. А теперь обсуждал доставку дивана, пока он, Слава, валялся в постели с кофе и беконом.
Он доел завтрак, поставил поднос на пол и снова откинулся на подушки. Тело ныло, но ныло правильно, как после хорошей тренировки. В голове было ясно и спокойно. Он закрыл глаза и позволил себе просто побыть в этой тишине, в этом тепле, в этом доме, который с каждым часом становился всё более их.
Через полчаса Михаил вернулся в спальню, лёг рядом и притянул Славу к себе. Они лежали молча, глядя в потолок, слушая, как за окном начинается новый день.
— Знаешь, — сказал наконец Слава, — я никогда не думал, что буду счастлив вот так. Обычно. С беконом и диваном.
— А я думал, — ответил Михаил. — И ждал. Очень долго ждал. И не верил, что дождусь.
— А теперь?
— А теперь верю. И знаю, что это — навсегда.
Слава повернул голову и посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы, но он улыбался.
— Навсегда, — эхом отозвался он. — Очень громкое слово.
— Мы справимся, — сказал Михаил. — Мы справлялись и с более сложными задачами.
Он поцеловал его в лоб, и это было обещание. Самое честное из всех.
За окном шумел парк, в соседней квартире ребёнок снова играл гаммы, а на кухне остывал недопитый кофе. Жизнь продолжалась. Самая обычная. Самая прекрасная. Их жизнь.