Вода
Жар накатывал волнами — то отступал, давая короткую передышку, то возвращался с новой силой, скручивая внутренности сладкой судорогой. Слава то проваливался в тяжёлое, липкое забытьё, то выныривал из него с тихим стоном, прижимаясь к горячему боку Михаила. Тот не спал — дремал урывками, просыпаясь каждый раз, когда дыхание омеги учащалось, а пальцы начинали судорожно сжимать его руку.
К полудню второго дня течки Слава очнулся с ощущением, что кожа горит — не только изнутри, но и снаружи. Пот, смазка, остатки вчерашней близости покрывали его липкой плёнкой. Он заворочался, и Михаил тут же открыл глаза.
— Душ, — прохрипел Слава. Это было не просьбой, а скорее осознанием необходимости. — Я... мне нужно в душ. Я весь...
— Знаю, — Михаил сел, потянулся так, что хрустнули позвонки. — Пойдём.
Он встал, подал Славе руку. Тот поднялся на дрожащих ногах — тело после суток почти непрерывной близости было ватным, непослушным, но странно лёгким, будто из него вытрясли весь накопившийся за месяцы стресс. Михаил придержал его за локоть и повёл через коридор в ванную.
Ванная комната оказалась под стать хозяину: просторная, без лишних деталей, с большой душевой кабиной из матового стекла и широкой мраморной раковиной. Михаил открыл дверцу, включил воду, подождал, пока пойдёт тёплый пар. Потом обернулся к Славе.
— Иди сюда.
Слава шагнул под струи, и первое прикосновение воды было почти болезненным — слишком горячо, слишком резко после липкой духоты гостиной. Но уже через секунду он застонал от облегчения. Вода стекала по плечам, груди, животу, смывая пот и усталость, оставляя только чистую, звенящую чувствительность.
Михаил вошёл следом, задвинув дверцу. Вдвоём в кабине было тесно, но эта теснота была уютной — их бёдра соприкасались, плечи касались мокрого стекла. Он взял с полки гель, налил на ладонь и начал намыливать Славу — не эротично, а почти по-хозяйски: плечи, спину, грудь. Пальцы скользили по коже легко, без нажима.
— Повернись, — тихо сказал он.
Слава повернулся, упёрся ладонями в прохладный кафель. Михаил намылил его спину, спустился к ягодицам, к бёдрам. Его прикосновения были бережными — он обмывал следы вчерашней церемонии, смывал остатки смазки, но не переходил грань. Просто заботился. Просто ухаживал за своим омегой.
Но тело Славы, обострённое циклом, отзывалось на каждое прикосновение. Он чувствовал, как внутри снова поднимается жар — не лихорадочный, не болезненный, а глубокий, настойчивый, требующий продолжения. Его дыхание участилось, бёдра чуть подались назад.
Михаил заметил. Его руки замерли на талии Славы.
— Опять? — спросил он без удивления, просто констатируя.
— Да, — выдохнул Слава, упираясь лбом в мокрый кафель. — Прости... Я не могу...
— Не извиняйся, — перебил его Михаил. Его голос был низким, но без раздражения. — Это цикл. Ты ничего не контролируешь. Я знаю.
Он прижался к нему сзади — мокрый, горячий, уже возбуждённый. Вода лилась сверху, заливая им лица, плечи, делая кожу скользкой и невероятно чувствительной. Михаил обхватил Славу за живот, притягивая ближе.
— Здесь и сейчас, — прошептал он ему в ухо, перекрывая шум воды. — Быстро и просто. Ты только держись.
Он вошёл в него — плавно, без резких движений, используя воду и остатки геля как смазку. Тело Славы приняло его легко, почти жадно. Слава ахнул, его пальцы скользнули по мокрому кафелю, не находя опоры. Михаил поймал его, прижал к себе, задавая медленный, глубокий ритм.
Это было не так, как раньше. Не церемония, не наказание, не награда. Просто секс в душе — мокрый, неловкий, с водой, заливающей глаза, с приглушёнными стонами, отражёнными от кафельных стен. Их тела двигались в унисон, скользили друг о друга, и в этой обыденности было что-то невероятно интимное. Что-то, что бывает только у пар, которые уже всё доказали друг другу и теперь могут просто быть — без ритуалов, без ролей, без масок.
Слава кончил быстро — сказалось напряжение цикла, — вскрикнув и уронив голову на грудь. Михаил последовал за ним через несколько движений, с тихим, удовлетворённым стоном.
Они постояли так ещё минуту, приходя в себя под струями воды. Потом Михаил выключил душ, достал с полки два больших полотенца, одно накинул на плечи Славы, вторым начал вытираться сам.
— Теперь спальня, — сказал он, и это прозвучало как приказ, но приказ, полный заботы. — Хватит дивана. Тебе нужно нормально поспать.
---
Спальня Михаила была под стать ему — большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, тяжёлые шторы, приглушающие дневной свет, минимум мебели. Слава, завёрнутый в полотенце, остановился на пороге. Кровать манила — огромная, с смятыми, но чистыми простынями, пахнущая тем же, чем пах Михаил: деревом, кожей, спокойствием.
— Ложись, — сказал Михаил, подталкивая его в спину. — Я сейчас.
Он вышел на минуту — видимо, проверить замок на входной двери или принести воды. Слава остался один. Он сбросил полотенце, забрался на кровать и почти утонул в ней — простыни были прохладными, подушка — невероятно мягкой. Он закрыл глаза, чувствуя, как тело наконец-то расслабляется. Цикл дал короткую передышку.
Михаил вернулся с двумя стаканами воды, поставил один на тумбочку рядом со Славой, второй выпил сам. Потом лёг рядом, тоже голый, повернулся на бок, подперев голову рукой.
— Как ты? — спросил он, вглядываясь в лицо Славы.
— Лучше, — честно ответил тот. — Сейчас — лучше. Волна отступила.
— Хорошо. Тогда спи.
Но Слава не хотел спать. Он смотрел на Михаила — на его мощные плечи, покрытые тёмными волосами, на расслабленное лицо, на губы, которые ещё хранили следы их утренних поцелуев. И внутри поднималось что-то новое — не жар течки, а спокойное, уверенное желание. Желание не быть ведомым, а вести. Не подчиняться, а давать.
— Миш, — позвал он тихо. — Я хочу попробовать... по-другому.
Михаил приподнял бровь.
— Как именно?
— Я хочу... сверху.
Михаил моргнул. Это было неожиданно. За всё время их связи Слава всегда был снизу, всегда принимал, всегда подчинялся — даже когда сам инициировал близость. Это было частью их динамики, частью того, что работало для них обоих. Но сейчас, в этой новой реальности — после командировки, после предложения, после того, как они стали не просто хозяином и омегой, а будущими супругами, — что-то изменилось.
— Ты уверен? — спросил Михаил, и в его голосе не было отказа. Был вопрос. Проверка.
— Да, — Слава сел на кровати, глядя на него сверху. — Я хочу... тебя. Так. Можно?
Михаил смотрел на него несколько секунд. Потом его губы тронула лёгкая, одобрительная улыбка.
— Можно, — сказал он просто. — Иди сюда.
Он лёг на спину, раскинувшись на простынях, и этот жест — добровольное принятие уязвимой позиции — говорил больше любых слов. Слава перекинул ногу через его бёдра, садясь сверху. Его сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от новизны, от ощущения власти, которая не была захвачена силой, а отдана добровольно.
Он провёл ладонями по груди Михаила — по тёплой коже, по тёмным волосам, по мышцам, которые сейчас были расслаблены. Михаил смотрел на него снизу вверх, и в его глазах читалось не сопротивление, а интерес. Любопытство. И глубокая, спокойная нежность.
Слава приподнялся, направляя его в себя. Тело всё ещё было готовым, влажным после душа. Он опустился медленно, давая себе привыкнуть к новому углу, новой глубине. Ощущение было ошеломляющим — Михаил заполнял его иначе, чем обычно, проникал глубже, иным образом касаясь чувствительных точек.
— Вот так... — выдохнул Слава, замирая на секунду, чтобы привыкнуть. Его руки упёрлись в грудь Михаила.
— Вот так, — эхом повторил тот. Его голос был низким, чуть сдавленным — не от дискомфорта, а от того, что эта перемена ролей заводила его сильнее, чем он ожидал. — Двигайся. Как тебе удобно. Я твой.
И Слава начал двигаться. Сначала робко, неуверенно — находя ритм, прислушиваясь к ощущениям. Потом увереннее, быстрее, отдаваясь этому новому, пьянящему чувству контроля. Он сам задавал темп. Сам выбирал глубину. Сам вёл их обоих к краю.
Михаил держал его за бёдра, не направляя, а просто поддерживая. Его дыхание становилось всё более частым, пальцы сжимались на коже Славы, оставляя следы. Он смотрел на него — на своего омегу, который сейчас был не подчинённым, а всадником, берущим своё, — и чувствовал, как гордость, желание и что-то ещё, бесконечно нежное, переполняют его до краёв.
— Ты прекрасен, — прошептал он, не в силах молчать. — Мой... мой невероятный...
Слава улыбнулся сквозь участившееся дыхание и наклонился, чтобы поцеловать его — не прерывая движения, не теряя ритма. Поцелуй был глубоким, влажным, полным взаимного обладания — никто не вёл, никто не следовал, они были равны в этом моменте, как никогда раньше.
Разрядка настигла их почти одновременно. Слава выгнулся назад, запрокинув голову, и закричал — громко, свободно, не сдерживаясь. Михаил, чувствуя его оргазм, сорвался следом, вжимаясь в него до предела, с глухим, протяжным стоном.
Слава рухнул на него, обессиленный, прижался щекой к его груди. Сердце Михаила колотилось под его ухом — быстро, сильно, как после боя. Руки альфы обняли его, притянули ближе.
— Это было... — начал Михаил, но не закончил.
— Да, — согласился Слава, понимая без слов.
Они лежали молча, приходя в себя. Пот стекал по коже, простыни под ними были смяты и влажны, но это не имело значения.