План
Прошло несколько дней. Цикл Славы, буйный и всепоглощающий, постепенно отступил, оставив после себя сладкую, разлитую по телу истому и кристально-ясное, чуть смущённое сознание. Он помнил всё. Каждое прикосновение, каждое слово. И особенно — своё бредовое, вырвавшееся из самых глубин предложение. И ответ Михаила.
Теперь, сидя за кухонным столом в квартире Михаила, попивая кофе и глядя, как тот жарит яичницу, Слава чувствовал себя одновременно как дома и будто стоя на пороге чего-то огромного. Того самого, что называется «будущее».
— Миш, — начал он осторожно, обхватив кружку ладонями. — Насчёт того… что я говорил. В цикле. Ты же понимаешь, я был не совсем в себе…
Михаил, стоя спиной к нему у плиты, не обернулся. Только его плечи слегка напряглись.
— Я всё прекрасно понял, — произнёс он ровно, переворачивая яичницу. — И я не передумал.
Слова упали в тишину кухни с весом гири. Слава замер.
— Серьёзно?
— А я когда-нибудь шутил на такие темы? — Михаил наконец повернулся, поставил перед ним тарелку. Его лицо было спокойным, но в глазах горела та самая, знакомая, стальная решимость. — Ты предложил. Я согласился. Детали подлежат обсуждению. Но факт — неоспорим.
Он сел напротив, взял свою кружку. Смотрел на Славу поверх пара.
— Я всё продумал. Мы подадим заявление, как только вернёмся к привычному ритму после командировки. Тихо, без пафоса. Распишемся в обычный будний день. Никаких банкетов, если не захочешь. Кольца — будут. Простые, но крепкие.
Слава представил себе эти кольца — без камней, без гравировок, просто ободки из белого металла, — и сердце ёкнуло.
— На работе… — продолжал Михаил, отхлебнув кофе, — мы объявим об этом после того, как всё будет официально. Коллегам. Руководству. Я позабочусь, чтобы никаких косых взглядов не было. Ты останешься Станиславом. Я останусь Михаилом Александровичем. Но все будут знать, что между нами — не просто рабочие отношения.
Он говорил чётко, по пунктам, как будто представлял проект. Но в каждом слове чувствовалась не деловая хватка, а глубокая, выстраданная ответственность. Он продумал всё — от юридических формальностей до защиты репутации Славы.
Слава слушал, и комок в его горле рос. Это было не романтичное признание на коленях с цветами. Это было что-то гораздо большее. Это было планирование общей жизни. С расчётом на сложности, на сопротивление среды, на защиту того, что они построили. Это было страшно. И невероятно надёжно.
— А… а если я передумаю? — сорвалось у Славы, скорее от испуга перед этим масштабом, чем от реального желания отказаться.
Михаил поставил кружку. Его взгляд стал пристальным, чуть суровым.
— Не передумаешь, — сказал он просто, без угрозы, но с такой непоколебимой уверенностью, что спорить было бессмысленно. — Потому что это — единственный логичный следующий шаг. Для нас. Ты хочешь не скрываться. Я хочу, чтобы ты был под самой надёжной защитой — законной. Ты хочешь «навсегда». Я могу дать тебе это только так. Всё остальное — полумеры. А я не люблю полумер.
Он протянул руку через стол, накрыл его ладонью. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, невероятно реальными.
— Я не требую ответа сейчас. Остынь. Приди в себя. Оглядись. Но знай: моё предложение — оно не отзывается. Оно ждёт. И когда ты будешь готов сказать «да» не гормонам, а мне и нашему будущему — мы это сделаем.
Слава смотрел на их соединённые руки, потом поднял взгляд на Михаила. В его глазах не было ни намёка на сомнение. Была лишь тихая, всесокрушающая уверенность и та самая, страшная и сладкая ответственность, которую он начал чувствовать ещё в командировке, но которая теперь обрела конкретные черты: кольца, штамп в паспорте, общий быт, общая жизнь перед лицом всего мира.
Он сжал его пальцы в ответ.
— А как же… наши правила? — спросил он тихо. — Хозяин и омега. Всё это… изменится?
Михаил усмехнулся, и в его глазах мелькнула знакомая, хитрая искорка.
— Ничего не изменится там, где это важно. В спальне, в доверительные моменты — я останусь твоим хозяином, если ты этого захочешь. А ты — моей омегой. Но теперь у этого будет ещё одно основание. Законное. Более прочное, чем любой наш частный договор. Одно другому не мешает. Наоборот, укрепляет.
Он отпустил его руку, вернулся к еде.
— А теперь ешь, пока не остыло. И не забивай голову. Просто знай: твоё «хочу» было услышано. И оно будет исполнено. В свой срок. Моими руками.
Слава взял вилку. Его мир, который ещё вчера казался разделённым на две несоединимые половины — работу и ночную жизнь, Станислава и Славу, — вдруг начал медленно, неумолимо сливаться в одно целое под твёрдой рукой человека напротив. Это было пугающе. Как любое рождение нового. Но в этом страхе уже не было паники. Было предвкушение. И глубокая, тихая благодарность за то, что его безумная, вырвавшаяся в жару мечта не была осмеяна или отвергнута. Она была принята, обработана, и ему возвращали её уже в виде чёткого, продуманного плана на жизнь.
Он откусил кусочек яичницы. Она была идеальной. Как и всё, что делал этот человек, когда ставил перед собой цель. А теперь его целью стал он сам. Их общее будущее. И Слава, к своему собственному удивлению, верил, что у них всё получится. Потому что с этим медведем у руля — и в качестве хозяина, и в качестве мужа, — казалось, им были не страшны никакие бури.