Предложение
Утром жар течки вернулся волной, словно цунами. Они оба почувствовали это и открыли глаза одновременно. Слава цеплялся за альфу, вдыхая ставший родным запах Миши. Рот наполнялся слюной, он в бреду опустился на колени, сползая с дивана, и ткнулся лицом в бедро, рядом с альфьим, вставшим по команде, членом.
— Я навсегда хочу, — капризно заявил Слава, поднимая замутнённый взгляд. — Замуж... за тебя, чтобы можно было не скрываться больше на работе... можно?
Голос Славы был хриплым, затуманенным жаром течки, но слова прозвучали с пугающей, детской ясностью. Они повисли в воздухе густого, сладкого утра, смешавшись с запахом их тел, секса и этого нового, первозданного состояния. Это было не признание. Это было требование. Мольба из самой глубины охваченного циклом нутра.
Михаил замер. Его член, и так твёрдый от пробуждения и близости омеги в цикле, дёрнулся, будто от удара током. Не от возбуждения, а от шока. Шока от этой простой, невозможной, ослепительно яркой мысли. Замуж.
Он смотрел на Славу, на его мутные, полные слезами надежды глаза, на губы, подрагивающие от желания и страха быть отвергнутым. И всё внутри Михаила перевернулось. Все его осторожные планы, все страхи перед усложнением, перед публичностью, перед нарушением хрупкого равновесия их двойной жизни — всё это рассыпалось в прах под давлением одного этого слова, вырванного из самого сердца.
Слава почувствовал паузу и облизнул головку стоящего члена, присосался к ней, не разрывая зрительного контакта, потом выпустил и снова прильнул к бедру.
— Не хочешь? — голос прозвучал сдавленно, губы задрожали. — Точно не хочешь? Миша... а я хочу, позволь мне это...
Звук этого сдавленного, наивного вопроса, полного готовой пролиться боли, стал последней каплей. Михаил не просто сдался. Он капитулировал перед этой беззащитной, животной правдой. Все его аргументы, вся осторожность сгорели в одно мгновение, как бумага в пламени.
Он не сказал ни слова. Вместо этого он резко, почти грубо, поднял Славу с колен, прижал его к себе так сильно, что тому перехватило дыхание. Его губы нашли его — не в поцелуе, а в немой клятве, в обещании, высеченном не словами, а плотью. Это был жёсткий, влажный, бескомпромиссный поцелуй, в котором растворились все страхи, все «но» и «если».
Когда он наконец отпустил его губы, Слава висел у него на руках, безвольный, заплаканный, с глазами, полными немого вопроса.
— Хочу, — выдохнул Михаил, и его голос прозвучал хрипло, сломанно, но с такой невероятной твёрдостью, что у Славы внутри всё ёкнуло. — Чёрт возьми, конечно хочу. Не «позволю». Требую. Ты будешь моим. Официально. Перед всем миром. На работе, дома, везде. Чтобы каждый, кто посмотрит на тебя, знал, чья это метка на твоём кольце. Чей это омега.
Он снова поцеловал его, короче, но не менее страстно, как бы запечатывая договорённость.
— Но не сейчас, — прошептал он ему в губы, чувствуя, как Слава вздрагивает от этих слов. — Не когда ты в жару и не в себе. Я не возьму такое решение у тебя в таком состоянии. Я сделаю это правильно. Когда цикл закончится, и ты сможешь посмотреть мне в глаза трезво. И сказать «да» не гормонам, а мне. Понял?
Слава, казалось, не понял до конца, но кивнул, потому что в голосе Михаила была непоколебимая уверенность, которая успокаивала лучше любых слов. Он просто хотел быть с ним. А всё остальное... остальное было уже не так важно.
— А сейчас, — голос Михаила снова приобрёл властные, тёмные нотки, но теперь в них слышалась и нежность, — сейчас у нас другая задача. Утолить этот пожар. Правильно. Как подобает будущим супругам.
Он повернул Славу и мягко, но неумолимо уложил его обратно на диван, на спину. Его руки раздвинули его дрожащие ноги. Михаил смотрел на него — на всё это великолепие уязвимости, желания и полной отдачи — и его глаза горели уже не просто страстью, а чем-то торжественным, почти священным.
— Смотри на меня, — приказал он, опускаясь между его бёдер. — Хочу видеть твои глаза, когда ты поймёшь, что всё это — навсегда.
И он взял его в рот. Не как вчера — с методичной точностью награды. А с какой-то неистовой, почти благоговейной жадностью. Как будто вкушал не просто плоть, а саму суть принадлежности, сам обет, который только что был дан. Его язык работал без устали, глубоко, настойчиво, выискивая каждую чувствительную точку, доводя до исступления.
Слава кричал, его пальцы впивались в кожу дивана, в волосы Михаила. Он не мог оторвать от него взгляда, как и было приказано. Он видел его — своего могучего, властного, нежного медведя — между своих ног, и это зрелище, смешанное с невыносимым наслаждением, переполняло его до краёв. Он чувствовал, как обещание, данное минуту назад, воплощается здесь и сейчас, на самом физическом, животном уровне.
Когда Слава кончил, это было не просто освобождение. Это было посвящение. Его тело выгнулось в немом экстазе, и в последний момент, перед тем как волна накрыла его с головой, он прошептал сквозь стиснутые зубы: «Миша... мой...»
Михаил принял всё, не отрываясь, а потом поднялся, его губы блестели. Он лёг сверху на Славу, прижимая его к дивану всем своим весом, и снова поцеловал, делясь с ним вкусом его же наслаждения.
— Твой, — подтвердил он, отрываясь на сантиметр. — И ты — мой. А теперь спи. Цикл ещё не кончился. А мне нужно... продумать кое-что. На будущее.
Он улёгся рядом, снова притянув Славу к себе, уже успокоенного, почти спящего. Михаил лежал, глядя в потолок, и его пальцы бессознательно водили по горячей коже спины Славы.
«Замуж». Слово жгло изнутри сладким, пугающим пламенем. Он думал о кольцах, о ЗАГСе, о том, как объявит об этом на работе. О том, как будет смотреть на него Слава в день их свадьбы — не в жару цикла, а трезвым, ясным взглядом, полным осознанного выбора.
И он знал, что это будет. Обет, данный в пылу страсти, он выполнит с холодной, непоколебимой решимостью. Потому что это был уже не просто их личный договор. Это было начало чего-то нового. Легального, публичного, вечного. И он, Михаил, готовился стать не просто хозяином или любовником, а мужем. И эта мысль пугала его до дрожи. И наполняла такой гордостью и предвкушением, что мир вокруг казался залитым новым, ярким светом. Светом их общего, уже почти официального, будущего.